Шпик опять было что-то застрекотал, но лейб-медик еще более сурово осадил его:
— Говорите толком, зачем пришли!
— Это, прошу пардона, касательно госпожи графини, сиятельной барышни… Несомненнейше достопочтеннейшей юной особы… Нет, вы не подумайте, ни малейшей тени… Упаси бог!
— Какая еще графиня? — удивился лейб-медик.
— Ну уж его превосходительство знают какая.
Флюгбайль не стал допытываться, чувство такта не позволяло ему выяснять имя.
— Нет, не знаю никакой графини.
— Как будет угодно его превосходительству.
— Да… Гм… Ну, а я-то здесь при чем?
Взмахнув ласточкиным хвостом своего сюртука, сыщик смиренно присел на краешек кресла, повертел в руках шляпу и поднял на хозяина косые, со слезой подобострастия глаза. И тут его вновь прорвало:
— Тысяча извинений, господин императорско-королевский лейб-медик… Но осмелюсь заметить… дело, видите ли, в том, что прелестная молодая дама, нежный, едва распустившийся, как говорится, цветок и вообще… Я и сам, поверьте, глубоко сокрушен тем, что благороднейшая особа, да еще в юных летах, без всякой нужды, извините, бросается на шею такому оборванцу, как Вондрейц, у которого ни гроша за душой… И вообще. Ну да будет об этом. Я знаю, его превосходительство запросто бывают в одном доме… Конечное дело, в доме оно сподручнее… Впрочем, если этот дом не устраивает, могу предложить другой. У каждой комнаты отдельный вход. И все такое…
— Мне нет до этого дела! Ничего не хочу слышать! — вспылил Пингвин, сбавив, однако, тон последних слов, так как ему хотелось знать, что еще вертится на языке у этого прохвоста.
— На нет и суда нет, ваше превосходительство! — разочарованно вздохнул «приватный орган». — Я просто подумал… Экая жалость! Вот и расплачивайся за пару слов про молодую графиню только за то, что я о ней кое-что знаю… Кроме того, я прикинул, — в голосе Барбеца зазвучали уже ехидные нотки, — господину лейб-медику больше не понадобилось бы ходить к Богемской Лизе… Н-да.
Тут Флюгбайль не на шутку сдрейфил и не сразу сообразил, что ответить.
— Неужели вы и впрямь думаете, — вымолвил он наконец, — что я по этой надобности заходил к старой карге?.. Вы в своем уме?
Сыщик вытянул руки, как щитом прикрываясь растопыренными ладонями.
— Разрази меня гром! И в мыслях такого не было, ваше превосходительство! Честное благородное! — Он забыл про свое косоглазие и настороженно засматривал в глаза хозяина. — Мне ли не понять, что ваше превосходительство совсем для других причин ходили… пардон… к Богемской Лизе… Как пить дать… Да и я к вам пришел… со своими причинами… Н-да.
— Что вы имеете в виду? — спросил Пингвин, приподнимаясь на подушках.
— Видите ли, мой хлеб — моя деликатность. Не могу же я так вот прямо сказать, что его превосходительство замешаны в заговоре, к коему прикосновенна Богемская Лиза, хотя…
— Что «хотя»?
— Хотя теперича многие видные господа подозреваются в государственной измене.
Императорский лейб-медик подумал, что ослышался.
— Государственная измена?
— Упаси бог! Покуда только подозрение в оной.
А поскольку Флюгбайль не уловил нюанса, шпик, устремив горестный взор на свои плоские ступни, подыскивал более ясные выражения.
— Да, подозрение. Но ведь и этого вполне довольно. К моему великому прискорбию! Ведь будучи законопослушным гражданином, я обязан верноподданнейше заявить о своих… подозрениях куда следует… Я человек долга… Честное благородное!.. Однако же, если мои подозрения будут развеяны… Сами знаете, в нашем грешном мире рука руку моет. — Он невольно посмотрел на свои грязные ногти.
В груди Пингвина клокотала едва сдерживаемая ярость.
— Если без обиняков, вы хотите на лапу?
— Ваша воля! Исключительно на благоусмотрение вашего превосходительства.
— Так и быть.