Я безжалостно кромсаю тела людей, если того хотят их души, я немилосердно режу по живому, подобно тому как милосерднейший хирург, обладающий высшим знанием, отсекает пораженные гангреной конечности.
Уста иных людей призывают смерть, тогда как их души молят о жизни, таковых я обрекаю жить. Многие жаждут богатства, но их души тяготеют к бедности, дабы пройти сквозь игольное ушко. Таковых я делаю нищими в этом мире.
Твоя душа и души твоих предков истосковались по сну в земном бытии. Посему я сделал вас лейб-медиками, заточил ваши души в каменном граде и окружил вас людьми из камня.
Флюгбайль, я знаю, чего ты хочешь! Тебя томит желание стать молодым!.. Но ты сомневаешься в моем могуществе и не веришь, что в моих силах вернуть былое. А потому в неверии своем помышляешь все больше о сне и опочивальне… Нет, Флюгбайль, я не отпущу тебя, ведь твоя душа не согласна с тобой, она жаждет молодости.
А посему исполню желания вас обоих, молодого и старого.
Вечная юность есть вечное будущее, а в царстве вечности даже прошлое воскресает как вечное настоящее…
Тут, к вящему удивлению императорского лейб-медика, фантом начал исчезать, становясь совершенно прозрачным, а на месте растворившейся в воздухе груди все отчетливее проступала какая-то цифра, и наконец ясно обозначилась дата: 30 апреля.
Чтобы окончательно избавиться от этого морока, он хотел было протянуть руку и оторвать листок календаря, но рука не послушалась, и он понял, что до срока ему никуда не деться от Вальпургиевой ночи с ее призраками.
«Однако мне предстоит восхитительное путешествие, — утешал он себя. — А лечебный курс омоложения в Карлсбаде сделает свое дело».
Поскольку он все не мог проснуться, ему ничего не оставалось, кроме как еще глубже погрузиться в беспамятную дрему, в сон без сновидений.
Ровно в пять с ужасающим постоянством раздавался терзающий уши лязг — это внизу, в Праге, возле чешского театра, визжал и гремел на повороте утренний трамвай, нарушая покой и сон градчанских жителей.
Императорский лейб-медик настолько притерпелся к неприятному голосу презренной «низины», что он уже и не мешал ему, более того, Флюгбайль беспокойно заворочался в своей постели, когда тем утром был почти ошеломлен непривычной тишиной. «Никак там внизу что-то случилось?» Он попытался перейти от фантасмагорий к трезвой логике и забыть про все наваждения последних дней.
А в эти дни — еще вчера — он частенько подбегал к своему телескопу и наблюдал за тем, что творится в городе. И всякий раз видел улицы, кишевшие толпами, казалось, даже мосты ходуном ходили. То и дело слышались исступленно-восторженные вопли, кому-то по-чешски кричали «Слава!» и «Здравия желаем!» Вслед за чем раздавался такой рев, что стекла дрожали.
Под вечер на мосту, что в северо-восточной части Праги, появился огромный транспарант с изображением Яна Жижки; он был освещен множеством факелов, словно мертвенным бесцветным огнем преисподней… За время войны такого еще не случалось.
Он не придал бы этому особого значения, если бы до него не дошли слухи о явлении Яна Жижки, который будто бы восстал из праха и живехонек бродит ночами по улочкам Праги. Экономка клялась и божилась, что это истинная правда.
Умудренный жизненным опытом, Флюгбайль знал: пражские фанатики готовы повторять самый немыслимый вздор до тех пор, пока сами в него не поверят, а город не превратится в растревоженный муравейник, но в том, что Прагу могла всколыхнуть столь сумасшедшая идея, было что-то новенькое.
А стало быть, не на пустом месте возникло предположение, мелькнувшее в дремлющей голове лейб-медика: тишина на трамвайных путях была знаком начавшегося брожения… Более того, на Прагу вновь надвигалась волна массовых беспорядков.
Несколько часов спустя полог блаженной дремоты — как некогда на пиру Валтасара — прорвала чья-то длань, правда, это была всего лишь рука слуги Ладислауса, к тому же она ничего не собиралась писать (даже если бы и умела), зато передала визитную карточку, на коей было написано:
— Вальпургиева ночь, — тяжко вздохнул императорский лейб-медик, не сразу осознав, что уже не спит.
— Зачем он пожаловал?
— Не могу знать, — последовал краткий ответ лакея.
— Как он выглядит?
— По-разному?
— То есть?
— Штефан Барбец каждые пять минут переряжается. Потому как не хочет, чтоб его узнали.
Немного подумав, Флюгбайль сказал:
— Ладно, пусть войдет.
В дверях кто-то торопливо откашлялся, и мимо лакея в комнату на бесшумных резиновых подошвах прошмыгнул косой на оба глаза человек с налепленной на нос бородавкой и жестяными орденами на груди. Согнувшись в глубоком поклоне, он отвел локоть руки, придерживавшей портфель и соломенную шляпу, и обрушил на хозяина поток подобострастного словоблудия, завершив его фразой:
— С чем и спешу нижайше засвидетельствовать свое почтение милостивому господину королевско-императорскому лейб-медику.
— Что вам угодно? — резким тоном спросил Флюгбайль, нервно вскинув руку под одеялом.