— Печально, — ответил пан Петишка, — его никто не спрашивает.
— Мой вам совет, — таинственно сказал виноторговец, — пока не поздно, постарайтесь сбыть его по любой цене.
— Подожду еще, — отвечал пан Петишка.
И на портреты продолжал садиться негодный черный кот. Не прошло и полутора лет, как вся кипа портретов императора покрылась плесенью до самого основания. Австрийцы уезжали из Чехии, положение Австрии было из рук вон скверное.
Тогда пан Петишка взял карандаш и бумагу и подсчитал, что разбогатеть он все равно не разбогатеет, но, если продавать императора по две кроны, он все же заработает на каждом экземпляре по кроне.
И он изготовил эффектную рекламу — вывесил в витрине портрет, написав под ним:
Вся Млада Болеслава перебывала в этот день у магазина Петишки, чтобы убедиться, как катастрофически упали акции Габсбургской династии.
А ночью за Петишкой пришли жандармы — и все быстро кончилось. Магазин закрыли, пана Петишку арестовали и судили военным судом за нарушение общественной тишины и спокойствия. Общество ветеранов на чрезвычайном собрании исключило его из числа своих членов.
Пана Петишку приговорили к тринадцати месяцам строгого заключения. Ему следовало бы дать пять лет, но участь его облегчило то обстоятельство, что он когда-то сражался за Австрию под Кустоцей{85}. Высочайшие портреты хранятся в депозите военного суда в Терезине и ждут часа своего освобождения, когда после распада австрийской монархии какой-нибудь предприимчивый бакалейщик станет завертывать в них селедку.
Перевод В. Чешихиной.
ИСПРАВНЫЙ УЧИТЕЛЬ
(Рассказ из жизни Словакии){86}
В чисто словацкой деревушке Гаразд, в Спишском округе Северной Венгрии, жил некий Арпад Бэрэ. Он изготовлял крестьянам обувь, чинил сапоги, плохо говорил по-словацки и учительствовал в местной школе, с помощью розги вдалбливая детям в головы венгерский язык и уважение к венграм.
Этот господин, проживавший в венгерской, его величества короля народной школе, никогда не посещал учительского института. Он был сапожником, а навыки, необходимые для учителя, приобрел на военной службе в Кошице, где сделался фельдфебелем у гонведов{87}. Отслужив свой срок, он женился на г-же Пекеш, вдове господина Пекеша, который был близким другом г-на Горази, привратника в министерстве просвещения в Пеште.
Женившись на вдове близкого друга Горази, Бэрэ и сам стал близким другом этого господина. Одни утверждали, что фундаментом этой дружбы, как бы перешедшей по наследству, была г-жа Пекеш, другие же поговаривали о каких-то трех сотнях гульденов, много лет назад взятых в долг, который г-н Горази выплачивал нежной дружбой к обоим супругам. Короче говоря, факт оставался фактом: г-н Горази и г-н Арпад Бэрэ стали друзьями. А в то время в министерстве просвещения только и говорили, что о мадьяризации Словакии и недостатке хороших учителей.
Господин Горази был патриотом, г-н Арпад Бэрэ тоже был патриотом, да к тому же человеком, умевшим читать и писать. Г-н Горази был привратником в министерстве просвещения и другом человека, умевшего читать и писать.
Так бывший сапожник и гонведский фельдфебель сделался учителем в Гаразде.
Никто не спрашивал о его знаниях — достаточно и того, что, будучи представлен министру, помещавшемуся двумя этажами выше, чем его приятель, Бэрэ на вопрос господина министра: «Обещаете ли вы приложить все силы к тому, чтобы превратить Гаразд в венгерскую деревню, а детей крестьян — в венгров?» — ответил: «Иштен биззон, бог свидетель, обещаю, ваше превосходительство, и использую для этого все средства».
Призвав в свидетели господа бога, он на следующий же день получил приказ. Говорили, что г-н Горази был не прочь избавиться от бывшей г-жи Пекеш, которую г-н Арпад Бэрэ увезет теперь к словакам, ибо г-жа Бэрэ будто бы ревновала г-на Горази.
Не знаю, стал ли теперь г-н Бэрэ главным учителем в какой-нибудь другой словацкой деревне, — мне известно только, что примерно три года назад, когда он чинил мне ботинки во время моего путешествия по Северной Венгрии, он был еще простым учителем.
Ботинки, однако, он починил превосходно, — честь и слава господину учителю; о другой превосходной починке ботинок, сделанной им, вам расскажет г-н Бела Шаваню, старший инспектор школ венгерского министерства просвещения, щеголь каких мало.
В Пуканце, в Гонтском округе, хозяйничал на своем участке крестьянин Юро Киселак. У него был сын Яно.
Таким образом, сына звали Яно Киселак из Пуканца.
Теперь его зовут Бела Шаваню из Бакабани, ибо Пуканец носит ныне именно такое название.
В то время как раз начали вводить в обращение кроны, и правительство осенила блестящая идея — продавать венгерские имена за кроны: крона — имя, крона — фамилия. За две кроны словак превращался в венгра. Позднее за это платили всего восемьдесят геллеров, а теперь это делают и вовсе даром; говорю это так, мимоходом, потому только, что Яно Киселаку не повезло и пришлось заплатить.
(И еще небольшое замечание: раньше все это основательно сбивало меня с толку; вот, например, разговаривал я с человеком по имени Исаак Левенштейн, — через год его звали уже Исаак Бартани, а еще через год — Иштван Бартани. И раз уж я завел об этом разговор, то замечу, что меня тронула трагическая судьба некоего Дюлы (Юлия) Какони; шестьдесят лет этого господина звали Моисей Леви, и только полгода — Дюла Какони; он умер полгода спустя после перемены имени, не успев как следует насладиться своим мадьярством: все ждал, бедняга, когда можно будет сделаться венгром бесплатно.
Итак, за две кроны Яно Киселак избавился от своего имени и фамилии, и эти две кроны принесли ему счастье. Как только он стал называться Бела Шаваню, то чем дальше, тем больше убеждался, что венгерский язык куда красивее и что мир выглядел бы, пожалуй, совсем иначе, если бы в нем жили одни венгры, или если это никак невозможно, то хотя бы одни урало-алтайцы{88}.
С необычайным усердием вживался он в вокальную систему этих диковатых языков, исследовал и пришел к выводу, что, собственно говоря, проклятые словаки крадут слова у венгров. Какая наглость! Словаки говорят — сено, венгры — сена; словаки — приекопа[100], венгры — приекопа; словаки — скриня[101], венгры — секрень[102]; словаки — вечера[103], венгры — вачора; словаки — обед, венгры — эбед; словаки — грабле, венгры — геребье; словаки — сусед, венгры — сомсед! Разрази гром этих словаков! Больше трехсот слов украли они у венгров!{89}
Его возмущение было так велико, что он написал научный труд, в котором ругал словаков и доказывал, что будет вполне логично, если венгры отберут у словаков эти слова назад, то есть если они переделают словаков в венгров.
Упомянутые две кроны и этот научный труд стали основой его счастья.
Министерство просвещения обратило внимание на исследователя, научные изыскания его были оценены по достоинству.
[100] ров (словацк.).
[101] сундук (словацк.).
[102] шкаф (венгер.).
[103] ужин (словацк.).