— А ну-ка, Ваничек, идиот этакий, перечисли мне семь смертных грехов в обратном порядке!
В искусстве ставить вопросы законоучитель Горачек был великий ловкач. Он заставлял учеников перечислять в обратном порядке десять заповедей господних или требовал:
— Людвик, скажи скорей, негодяй, какая заповедь на третьем месте от конца, перед «не убий»?
Получалась какая-то божественная математика, кончавшаяся поркой в виде печального душеспасительно-арифметического итога.
Всегда так было; понятно поэтому, что каждый вызываемый — будь то Ваничек или Бухар, Людовик или кто другой — неохотно подымался из-за парты и подходил к кафедре.
Каждый шел с подорванной верой в неизреченную благость божью, заранее зная, что дело кончится скверно и что религиозные понятия содержатся не в катехизисе, а в той части штанов, которая протирается от продолжительного сидения.
Дело несложное: выставил зад всем напоказ и дал опытной руке законоучителя высечь тебя проклятой розгой.
Эти сцены повторялись регулярно через день. С ласковой улыбкой клал Горачек ребят одного за другим к себе на колено, говоря:
— Благодарите бога, мерзавцы, что я порю вас теперь!
Как-то раз Вепршек из соседнего села Козьи Дворы принес известие, что хорошо, мол, намазать розгу чесноком: будто бы не так больно, а розга от удара ломается.
Известие это так отвечало их безумным мечтаниям, и они до того уверовали в этот самый чеснок, что во время натирания розги Кратохвил даже плакал от радости.
Но произошло то, что можно назвать крахом всех чаяний короуповской школы, печальной повестью об обманутых надеждах.
Законоучитель исчерпывающим образом разъяснил им все на их задах, а затем прочел лекцию на тему о том, что их проделка с чесноком есть не что иное, как обман, — к тому же смешной, как они могли убедиться. Наказаны они по заслугам: ведь они хотели обмануть бога. Он описал им губительные последствия, которые их поступок может иметь для их жизни. Это первый шаг к нравственному падению и полной гибели. Он готов душу свою прозакладывать, что чеснок ими украден, и за это он их еще раз выпорет. Нет никакого сомнения, что все они, за исключением сына управляющего Веноушека и Зденека (эти двое никогда не подвергались порке; отец Зденека был членом школьного совета), кончат жизнь на виселице…
Так безрадостно уплывал день за днем, не принося никаких перемен. Казалось, над короуповскими ребятами навис неотвратимый рок, от которого нет защиты. Однако хромой Мельгуба придал всей этой религиозной борьбе новое направление.
Играя с товарищами возле пруда, он поделился с ними результатами проделанного дома опыта с бумагой: он набил себе в штаны бумаги и разбил горшок с молоком; его тотчас отхлестали ремнем, и боль была вдвое слабее, чем при обычных условиях. После этого сообщения школьники прониклись к бумаге таким же уважением, как китайцы, подбирающие каждую бумажку, чтобы сберечь ее; только в данном случае, наоборот, бумага должна была уберечь своих почитателей. Мистерка, сын лавочника, взялся доставлять спасительное средство, и законоучитель скоро заметил, что на лицах несчастных уже не появляется столь ярко выраженных признаков страдания.
Тщательно вдумавшись в это обстоятельство, он пришел к выводу, что, видимо, у них огрубела кожа и что ему необходимо обзавестись для уроков закона божьего более крепкой розгой, поскольку господь бог позволяет произрастать также более твердым и толстым прутьям.
И вот, выстроив в ряд перед кафедрой приговоренных к экзекуции, он объявил им, что они, видимо, слишком привыкли к тонкой розге.
— Вот тебе деньги, — обратился он к Мистерке. — Скажи отцу, чтоб он прислал мне розгу покрепче.
Видя, что лица преступников изображают полную растерянность, он потер себе руки. Губы его исказила жестокая гримаса. Он уже предвкушал новое наслаждение.
Отец Мистерки выбрал отличную розгу, толщина которой сводила на нет все значение защитного слоя бумаги.
Возникла необходимость усовершенствовать изобретение, и однажды Мельгуба произнес возле пруда слово:
— Картон!
Оно произвело нужное действие, и законоучитель на уроках опять завздыхал:
— Господи, до чего толстокожие!
И в конце концов велел Мистерке купить еще более толстую розгу. Это была самая крепкая из всех, какие только бывали в Короупове. Картон не выдерживал ее ударов.
— Теперь нам крышка! — вздыхал возле пруда Мельгуба.
На следующем уроке закона божьего они сидели за партами, уныло глядя в пространство: понимали, что всякая борьба бесполезна. Только Вепршек слегка улыбался.
Тем неувереннее были ответы остальных на вопрос о том, когда бог впервые явил людям свое неизреченное милосердие, — в результате чего перед кафедрой предстало пятнадцать человек, в том числе и Вепршек.
Десять были уже выпороты и ревели, услаждая сердце наставника, когда настала очередь Вепршека.
Вот он лег на колено законоучителя. Вот крепкая розга засвистела в воздухе… и — бум! раздался страшный грохот, как если бы кто изо всех сил ударил в литавры или трахнул дубиной в большой гонг.