Упорство в овладении добычей — пожалуй, наиболее характерная черта этого зверя. Видимо, то, что считают доверчивостью песца, связано в первую очередь с этим. Когда мы ловили песцов, чтобы пометить их цветными ошейниками, был такой случай. Я только что надел на песца ошейник. Перед этим я, как обычно, проделал над ним ряд процедур (определение пола, взвешивание и др.). Однако, когда я его выпустил, он не ушел сразу, а, подойдя снова к ловушке, схватил приманку (полуобглоданную птичью лапку) и унес ее с собой. Чем больше я встречался с песцами, тем более у меня складывалось впечатление, что по крайней мере у некоторых из них боязнь упустить добычу сильнее страха перед человеком. И когда видишь, как песец медленно приближается, глядя в упор исподлобья тяжелым взглядом своих желтых водянистых глаз, становится не по себе. Однажды, когда я рисовал котиков на Урильем лежбище, сидя на так называемой учетной тропе, на ней показался песец. Пристально и мрачно глядя мне в лицо, он приблизился и медленно взял зубами меня за ногу. Я не выдержал и слегка поддал ногой, после чего песец ушел. Но не раз при встрече с песцами я невольно думал, как хорошо, что песец по сравнению со мной такой маленький.
Несмотря на то что песцы много встречались друг с другом, каждый из них жил индивидуальной жизнью. Каждый имел свой участок, даже звери, живущие в одной норе. На Перешейке обитала одна сложная семья, в которой было два самца, три самки и пять маленьких щенков. Две самки поочередно кормили детенышей молоком. Однако каждая из них, если приходила к норе, когда ее напарница уже находилась у детенышей, ложилась вблизи норы и терпеливо ждала, когда место освободится. Чужих песцов с участка изгоняли, и это было отнюдь не напрасно: были случаи, когда пришлые песцы убивали детенышей. Погибших детенышей нередко поедали их собственные братья и сестры. Такова суровая действительность жизни песцов на острове Медном.
Во время нашей жизни на острове Медном туда приехал на несколько дней Сергей Владимирович Мараков. Из зоологов-исследователей фауны Командорских островов это был человек, может быть, самый замечательный. Прожив на островах более двадцати лет, он до конца жизни не мог расстаться с ними и посещал их регулярно. Два дня я ходил с Мараковым по острову. Он необыкновенно умел «подать» его природу, и за эти два дня я увидел и почувствовал остров как будто заново.
Одним из самых ярких впечатлений от этого похода было посещение залежки тюленей-антуров в бухте Запалата. Антур, или островной тюлень, — один из самых красивых тюленей нашей фауны. Долгое время его считали подвидом ларги — дальневосточной формы обыкновенного тюленя. Сейчас многие зоологи считают его отдельным видом. Во всяком случае, он заметно отличается от типичной ларги, имеющей серую окраску с темными крапинами. Окраска антуров разнообразна — от золотистой до почти черной с красивыми кольчатыми пятнами. Детеныш антура родится, имея окраску, сходную с окраской взрослых, и с рождения начинает плавать. Иными словами, он не проходит фазы белька, так характерной для многих тюленей.
Как будто специально для нашего похода, когда мы выходили из домика в бухте Глинка, было чудесное солнечное утро. Такая погода на Командорах выдается нечасто. Перевалив через хребет острова, мы стали спускаться к противоположному берегу в районе мыса Палата. Спустившись до верхнего края крутого обрыва, мы двинулись вдоль него. Послышался глухой шум прибоя, и внезапно перед нами открылась, как в гигантской коробке, окруженная скалистыми обрывами бухта Запалата. Невозможно представить более красивое и величественное зрелище. Причудливая игра потоков ветра гнала волны в разные стороны от центра бухты. На скалах, торчащих из воды, сидели многочисленные птицы: на одной белели чайки, на другой чернели силуэты бакланов. В центре была плоская каменистая отмель, на которой лежали тюлени.
Звери млели на солнце, изогнувшись, как лодочки. Необыкновенной, торжественной музыкой звучал в этой скалистой коробке океанский прибой. Мне было тогда сорок пять лет, и я был далек от мысли о смерти. Но почему-то подумалось, что именно в таком месте хотелось бы закончить жизнь — чтобы звучала музыка настоящей природы и чтобы перед глазами были дикие, живущие своей жизнью звери.
Вот этим воспоминанием мне и хотелось закончить свои очерки о Командорах.
Глава седьмая
Моржи на острове Аракамчечен
Осенью 1977 года наконец осуществилась моя давнишняя мечта — я еду на лежбище моржей. После поездок на Камчатку и Командоры я знал, что в краях, где путешествовать приходится почти исключительно по воде или по воздуху, длительность пути целиком зависит от капризов погоды. Чукотка отнюдь не является исключением. Но в этой поездке мне неизменно сопутствовала удача. Я ехал в составе совместной экспедиции Московского университета и Академии наук, но когда выезжал из Москвы, экспедиция была уже на месте. Ее руководитель Я. С. Богословская оставила мне на почте поселка Провидения письмо с подробными инструкциями. От Москвы до Провидения я добрался без малейшей задержки. Прибыв в поселок в пятницу вечером, я думал, что лишь в понедельник смогу начать хлопоты, связанные с самой короткой, но самой трудной частью пути: мне нужно было попасть на восточную оконечность острова Аракамчечен, отделенного от Чукотского полуострова проливом Сенявина. Но обстоятельства сложились настолько счастливо, что в понедельник, 31 августа, утром, я уже был на борту гидрографического судна, отправлявшегося в чукотско-эскимосский поселок Янракыннот, чтобы привезти оттуда детей в школу-интернат. По пути команда судна любезно согласилась высадить меня на Аракамчечене.
Очень радостное чувство было от встречи с морем, от летающих над водой глупышей и топорков — картины, так знакомой по Камчатке. Первых моржей я увидел к вечеру, когда мы подходили к острову. Вдалеке над водой то и дело вздымались быстрые кустистые фонтанчики белых брызг, а местами можно было видеть качающиеся на волнах головы зверей. Морды их торчали кверху, а клыки были направлены горизонтально. Я сразу же вспомнил две точно такие же головки моржей на звене вырезанной из кости чукотской цепочки, которую когда-то видел на выставке. Впечатление совпадало удивительно.
Когда меня высаживали на остров, были густые сумерки. Я рассмотрел лишь полого-холмистую равнину, палатки над береговым обрывом, около которых горел огонек. Я не мог отделаться от ощущения, что нахожусь в Северных Кызылкумах — до того характер местности и обстановка казались похожими. Меня встретили Т. Ю. Лисицына и А. А. Кибальчич, с которыми мне предстояло прожить на острове три недели.
Утром мы втроем отправились к лежбищу. Для этого надо было пройти около километра по волнистой тундре, в облике которой и днем было много общего с пустыней, хотя низины во многих местах были заболочены, а в некоторых из них располагались озера. Сходство с пустыней усиливали многочисленные норы арктических сусликов. Около некоторых из них можно было видеть самих зверьков. Мы прошли мимо маяка со старым гнездом ворона (тоже как в пустыне!) и приблизились к береговому обрыву. Первый же взгляд вниз ошеломлял. Под стометровым обрывом находился песчано-галечный пляж шириной примерно 50 метров. Этот пляж сплошь покрывали огромные тела зверей, которые выглядели до странности плоскими. Все лежбище казалось огромным ковром охристо-золотистого цвета, инкрустированным множеством клыков, причудливо разбросанных парами по его поверхности. Неожиданно было и то, что клыки у зверей не белые, а желтые. Этот ковер простирался вдоль берега более чем на километр и оканчивался как обрезанный ножом: у края лежбища звери лежали так же плотно, как и в центральной части.
В отличие от лежбищ котиков звери здесь действительно лежали, хотя полного покоя не было и здесь. Покой нарушался тем, что из моря выходили все новые и новые моржи. Больше всего их было у концов лежбища, но и вдоль всей его длины звери тоже выходили. Всюду в море виднелись плавающие и отдыхающие на воде животные. При первом взгляде на лежбище их окраска выглядела однородно золотистой, но при внимательном рассмотрении она оказалась более разнообразной. Головы и шеи наиболее крупных животных были розоватыми. Этот розовый цвет у давно лежащих на берегу зверей имел теплый оттенок, в то время как у недавно вышедших из моря животных он был мертвенно-голубоватым и очень светлым. На этом фоне четко выделялись черного цвета нос и верхняя губа. Эти черные пятна были не у всех зверей, но у некоторых выглядели так, как будто конец морды закопчен. В центральной части лежбища звери лежали на влажной серой глине, и их тела, сплошь вымазанные ею, были однотонно голубовато-серыми. Глина на поверхности тел очень быстро высыхала и, когда звери шевелились, поднималась в воздух тончайшей серой пылью. Над этой частью лежбища все время клубился сероватый туман. На участках с темным грунтом звери выглядели почти черными. Молодые моржи отличались бархатистой шерстью, более темной, чем у взрослых, имевшей слегка зеленоватый оттенок.
Над лежбищем все время слышались голоса животных: то рев, то свистки или гудение, то стоны. Громче других звучали протяжные вопли молодых зверей. Изредка слышался треск, напоминающий щелканье кастаньет (звери издавали его, стуча зубами), а с моря доносились звуки, похожие на колокольный звон. Рев плавающих моржей далеко разносился над поверхностью океана. Все это вместе с шумом моря сливалось в общую музыку, которая звучала несравненно спокойнее, чем гвалт лежбища котиков. Впечатление будет неполным, если не упомянуть о запахе, характерном для выделений всех животных, питающихся морскими организмами. Довольно сильный вблизи, этот запах доходил и до наших палаток, когда ветер дул со стороны лежбища.
Береговые лежбища моржей имеют совсем иной смысл, чем лежбища котиков: это места отдыха зверей в период, когда море на больших пространствах свободно ото льдов. Жизнь моржей теснейшим образом связана с морскими льдами. Питаясь донными беспозвоночными, моржи придерживаются акваторий, где глубина не превышает 100 метров (глубже они за кормом не ныряют). Моржи не могут находиться в воде непрерывно, они должны выходить из нее для отдыха, чтобы восстановить необходимый для ныряния запас кислорода в мышечной ткани. Такую возможность в местах кормежки и создают плавучие льды. Сплошных льдов моржи также избегают — необходимы разводья. Поэтому тихоокеанские моржи, зимующие во льдах Берингова моря, весной начинают двигаться на север по мере отступания и таяния льдов. Лето они проводят в Восточно-Сибирском и Чукотском морях, а также в море Бофорта. В осенние месяцы, с августа до октября, море на больших пространствах освобождается ото льдов. Моржи идут по чистой воде сотни километров. Их миграция начинается задолго до образования новых льдов. Если бы они пускались в путь позже, они могли бы оказаться «запертыми» в Чукотском море, так как Берингов пролив может быть сплошь забит льдами раньше, чем более северные участки. За неимением льдов моржи вынуждены для отдыха выходить на береговые лежбища.
Таким образом, акваторию обитания тихоокеанских моржей можно сравнить с гигантскими песочными часами, в которых все население моржей весной и осенью «пересыпается» через Берингов пролив: весной и летом — на север, осенью — на юг. На самом деле картина миграции моржей гораздо сложнее. Стада взрослых самцов и самок с детенышами идут отдельно и разными путями. Кроме того, значительное число самцов вообще не идет севернее Берингова пролива. С исчезновением льдов они во второй половине лета образуют лежбища на побережье пролива и северной части Берингова моря. Подобное лежбище находится и на острове Аракамчечен. Подавляющее большинство на нем составляют самцы, и выходят они на лежбище с середины лета. Число и состав зверей на лежбище сильно меняются, особенно во время осенней миграции.
Количество зверей на берегу зависит и от погоды; в частности, моржи не любят, когда штормовой ветер дует с моря на лежбище и волны достают до лежащих животных. Однажды при нас в такой шторм с лежбища ушли почти все моржи. Уходили они не сразу, а постепенно.
Оставшиеся звери лежали разрозненными, но тесными группами, и очертания каждой из них были близки к окружности или эллипсу. После шторма вновь установилась ясная погода, и моржи стали возвращаться. Больше того, их число увеличилось вдвое: видимо, подошли мигрирующие звери. Некоторые из выходящих зверей выглядели совершенно измученными.
Благодаря этой ситуации мне удалось наблюдать массовый выход моржей на лежбище. Это была незабываемая картина, которую я вспоминаю, как одно из самых ярких впечатлений в жизни! Сначала моржи стали появляться у берега, плавая вдоль него небольшими группами. Число этих групп быстро увеличивалось, и, наконец, собравшись огромной толпой близ центральной части лежбищного пляжа, звери двинулись на берег. Передовая группа шла тесным клином. Животные шли медленно, напряженно вытянув шеи и подняв головы. Достигнув берегового обрыва, они остановились, заняв всю ширину полосы песчано-галечного пляжа. А с боков от них продолжали выходить все новые моржи, и стоящая на берегу группа начала разрастаться в обе стороны. Более крупные старые моржи теснили молодых, и тем приходилось сворачивать в сторону, на еще незанятые участки, что несколько нарушало порядок расположения зверей. Все же он в основном оставался прежним. От уреза воды до обрыва, поперек пляжа, помещалось 10–15 моржей, и они стояли друг за другом, как в колонне, держа поднятую голову над крестцом впереди стоящего. Когда моржи, вышедшие первыми, стали успокаиваться и ложиться, им уже не было возможности двинуться в какую-либо сторону, так как с обоих боков вплотную к ним располагалось еще много таких же «колонн». Каждый морж мог только опуститься на том месте, где стоял, и положить голову на спину впереди стоящего. Поэтому на береговом пляже тела зверей укладывались, как черепица на крыше, и почти все они лежали головой от моря. Этот порядок начал разрушаться почти сразу, так как крупные самцы выходили не только на флангах основной группы, но и там, где звери уже лежали. Вероятно, когда я увидел лежбище в первый раз, порядок расположения зверей был уже сильно изменен.
Полоса, занятая животными, все время разрасталась. Хотя только что вышедшие звери держались очень напряженно, движение шло непрерывно. То и дело отдельные группы моржей на флангах испуганно кидались в сторону моря, но, дойдя до воды, останавливались, быстро успокаивались и снова шли на берег. Такие очаги паники вызывала подчас ничтожная причина, например пролетающая над берегом чайка. Моржи, которые уже лежали, не обращали на нее ни малейшего внимания, в то время как на флангах недавно вышедшие звери бросались к воде.