Вся история Петербурга. От потопа и варягов до Лахта-центра и гастробаров: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как мы теперь отлично знаем, расчет европейских монархов был совершенно правильным. Долгое последовательное невнимание к качеству городской среды за последующие десятилетия привело в Петербурге к колоссальной социальной напряженности и в конце концов к революции.

Новый петербургский миф

Когда люди выходят из кинозала после просмотра гениальной ленты — например, «Восемь с половиной» Федерико Феллини — они говорят, что этот фильм повернул их зрачок. Те же предметы предстают слегка другими. В знакомых фасадах и лицах обнаруживаются новые оттенки и смыслы. Именно это произошло с образом Петербурга примерно в то же время, когда запустили первую железную дорогу.

С момента основания города и перенесения столицы из Москвы и до пушкинского «Медного всадника», то есть до середины 1830-х годов, Петербург виделся как своего рода выставка достижений империи, чудо, сотворенное легендарным царем-героем:

Этот миф отчасти был создан самим Петром I. Когда же русский царь Александр победил Наполеона, а архитектор Росси достроил свои невероятные ансамбли, он особенно укрепился. Вот как, например, писал в 1834 году об основании Петербурга Константин Батюшков:

Вступление Александра Пушкина к поэме «Медный всадник» — завершающий и самый звучный аккорд темы восхищения Петербургом.

Сам Пушкин и задал новую тональность размышлений о городе в сюжетной части поэмы. Петра Великого он противопоставил «маленькому человеку» Евгению, который потерял буквально все во время страшного наводнения 1824 года. Строительство города в столь уязвимом, гиблом месте в такой оптике выглядело не русским чудом, а проявлением бесчеловечной политической воли.

Полный проницательного осуждения взгляд на Петербург доминировал в книгах, статьях и культурных беседах вплоть до начала XX века.

Вслед за Пушкиным, но гораздо определеннее этот холодный и жестокий город «без истории» представлял читателю в своих произведениях Николай Гоголь. Город, в котором отнимают шинель у бедного чиновника Акакия Акакиевича, где бродит нос майора Ковалева, откуда приезжает в провинцию бессмысленный хлыщ Иван Хлестаков. Петербург буквально сводит с ума героев Достоевского. В «Обыкновенной истории» Ивана Гончарова чиновный, карьерный дух столицы превратил юношу-идеалиста в беспринципного циника.

Речь идет не только о художественных образах, но и о принятом среди интеллигенции отношении к Петербургу. Ненависть к столице, воздвигнутой на пустом месте, противопоставление ее теплой патриархальной Москве превратилась почти что в хороший тон.

Конечно, здесь есть и интернациональный контекст. Представление о большом городе как о новом Вавилоне в то время было общепринятым в европейской литературе. Оноре де Бальзак тоже описывал Париж как довольно мрачное место. Тем не менее в случае с русской столицей к общей тенденции добавлялся довольно важный контекст.

Зло виделось не только в современных реалиях и самом феномене мегаполиса, но и в затее Петра, решившего устроить город в месте с ужасным климатом, насильственно навязавшего России европейский уклад, не считавшегося с человеческими судьбами.

Петербург в произведениях русских писателей последних двух третей XIX века выглядит грязным, несправедливым, жестоким, но ко всему этому еще и фантасмагоричным. Петровская формула «небывалое бывает» приобрела негативный смысл. Как будто бы само по себе существование Петербурга противоестественно, а повседневная действительность его — не вполне реальна. «О, не верьте этому Невскому проспекту!» — восклицал Гоголь. Достоевский представлял, что город может исчезнуть так же неожиданно, как и возник:

За и против Петербурга: западники и славянофилы

Понятие «интеллигенция» — чисто русское. Полного соответствия этому термину в европейских языках нет. Культурологи и историки спорят о времени его происхождения в нынешнем значении, но в общем оно относится к людям, озабоченным не только материальным или религиозным, но и общественно-политическим контекстом примерно с середины 1830-х годов.

По мере того как свободомыслие при дворе становилось все менее приемлемым, просвещенные люди искали, как сейчас говорят, независимые площадки для обмена идеями. Новыми институциями стали салоны, неформальные кружки, толстые журналы и отчасти университеты.

Толстый журнал представлял из себя периодическое издание, выходящее чаще всего раз в месяц. Оно включало в себя беллетристику, поэзию, путевые очерки, статьи на научно-популярные темы, рецензии на новые книги, так называемое внутреннее обозрение, то есть реакцию публицистов на происходящее в стране, и обзор международной жизни. Редакции и издатели ориентировались на читателей определенных эстетических и политических вкусов. Таким образом, популярные журналы постепенно становились центрами теневых политических партий.

Салон — род клуба на дому. Завсегдатаи и специально приглашенные гости посещали хозяина дома в определенный день недели вечером. Досуг заключался в ведении бесед на обозначенную тему — это могло быть искусство, политика, философия. Последним местом в Петербурге, где высочайше разрешено было обсуждать проблемы страны, остался салон великой княгини Елены Павловны, в котором собирались системные либералы. Все остальные устраивали такие же сборища-дискуссии втайне от жандармов.

Кружок — подвид салона, он мог собираться нерегулярно, как, скажем, литераторы у Виссариона Белинского, или регулярно, как у Михаила Петрашевского.

Еще с допетровского времени в России, как, впрочем, и во множестве других стран, существовало два интеллектуальных лагеря — приверженцев традиции и сторонников прогресса. Для первых были важны связи с прошлым, культурные корни, «духовные скрепы». Вторые стремились к внедрению новых социальных институтов, в основном по европейскому образцу. К 1830-м годам эти движения получили названия «славянофилы» и «западники».

Славянофилы разделяли основную идею царской пропаганды, заключавшуюся в том, что у России особый путь и Западная Европа ей не пример. Тем не менее знаменитая, сформулированная министром народного просвещения Сергеем Уваровым триада «православие, самодержавие, народность» их не вполне устраивала. Да, они считали, что Россия — потенциально лучшая страна в мире и ей нужно сохранять свою уникальность. Здесь главное не деньги, как в окутанной буржуазным мещанством Европе, а справедливость и совесть. Но преимущество России перед западным миром не обязательно в самодержавии. В конце концов, Новгород и Псков, да и Киев были народоправствами, вечевыми республиками. Православие тоже не обязательно должно быть синодским, то есть слитым с государством.

Как и многие российские самобытные идеи, славянофильство было импортированной модой, адаптацией к местным реалиям основных идейных конструктов немецких философов, главным образом Фридриха Шеллинга.

Огромное влияние на славянофилов оказали работы Августа фон Гакстгаузена. Он впервые сформулировал мысль о том, что в основе российского общества лежит сохранившаяся с раннего средневековья крестьянская поземельная община. У подавляющего большинства русских людей — а крестьяне составляли среди них более 90 % — не было частной собственности и даже не из-за крепостного права. Крестьянская запашка регулярно перераспределялась сельским сообществом по разумным соображениям. Кому нужно прокормить больше членов семьи, тот и получал больше земли. Это можно трактовать как признак архаичности, но можно и как тягу русского народа к справедливости. Для славянофилов общинность служила доказательством чрезвычайно важного качества, делающего основную массу населения империи в моральном отношении гораздо лучше, чем европейцы. Те наживаются — мы делимся.

Славянофилы стали предшественниками целого ряда идеологических течений самой разной направленности. К ним, с одной стороны, восходят так называемые почвенники, самая крупная фигура среди которых — Федор Достоевский. Он был в своем роде убежденным имперцем, верил в необходимость борьбы «с германством» и разделял идею освобождения Константинополя от турок силами русских, выражаемую лозунгом «Крест на Святую Софию». С другой стороны, из славянофильства выросли общинный социализм и в конце концов народничество, которое называли «славянофильством с бомбами». В Петербурге славянофильство всегда оставалось периферийным явлением: его адепты, включая главного писателя этого лагеря Александра Островского, — преимущественно москвичи.

Западничество как идеология тоже имело московское происхождение. Ее самый популярный адепт Тимофей Грановский служил профессором Московского университета, хотя и окончил Петербургский. Тем не менее виднейшие представители западничества, в том числе Виссарион Белинский и его ученики, — петербуржцы. Основной концепт западников звучал так: Россия — периферия Европы, движется с ней по одной траектории, но в силу разных причин, прежде всего долгого татаро-монгольского ига, отстала. Все западные общественные институты, свобода для крестьян, разделение властей, конституция обязательно появятся в России с течением времени.

Оппозиция между славянофильством и западничеством символически отражалась в противопоставлении старой и новой столиц, Москвы и Санкт-Петербурга. Для славянофилов главный грех самодержавия — его идеологическая и институциональная связь с петровскими реформами.

Славянофилы считали их трагической ошибкой. Согласно их пониманию истории, всеобщее закрепощение и навязывание России чуждых ей западных обычаев и институтов, перенос столицы — преступления Петра Великого. Подлинная Русь для них заканчивалась царем Алексеем Михайловичем. Москва — город русских святынь, свободолюбивая, всесословная, традиционная, соборная. Петербург — отвратительная калька, карикатура на западноевропейские столицы. Согласно концепции славянофилов, подлинная Русь воскресла бы после возвращения ей исконной столицы.

Для западников Москва — патриархальный, спящий, во многом провинциальный город. Как бы ни относиться к императорской власти и ее административным институтам, все главное для России и ее будущего происходит в новой столице.

Оппозиция между славянофильской Москвой и западническим Петербургом сохранилась на долгие годы. Отчасти из-за этого у нас может невольно возникать образ Москвы XIX века как старомодного города, противостоящего прогрессу. Такое видение несправедливо. В то время в Москве было меньше лояльных карьеристов и больше свободы для разного рода частной инициативы. Она во многих аспектах была заметно более либеральной, чем Петербург.

Из интеллектуальных кружков николаевского времени вышла практически вся российская политическая мысль XIX и XX веков. В них были заданы вопросы, на которые потом искали ответы десятилетиями. Является ли Россия частью Европы? В чем заключаются ее своеобразие и уникальность? Какой политический строй лучше всего соответствовал бы ее культурным традициям? Мы хорошо слышим отголоски этой дискуссии даже сейчас.