Вся история Петербурга. От потопа и варягов до Лахта-центра и гастробаров: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лев Лурье, Мария Элькина

Вся история Петербурга

От потопа и варягов до Лахта-центра и гастробаров

© Лев Лурье, Мария Элькина, текст, 2025

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Вступление

В 1880 году после открытия памятника Пушкину в Москве на Тверском бульваре Федор Достоевский произнес знаменитую «пушкинскую» речь. Он задался вопросом: каков главный талант русских? Ответ Федор Михайлович дал неожиданный — «всемирная отзывчивость». Умение почерпнуть из любой иноземной культуры нечто, присвоить это и развить так, что копия становится не менее интересна, чем подлинник. Для Достоевского творчество Пушкина служило главным подтверждением этого тезиса. Еще более убедительное свидетельство «всемирной отзывчивости» русской культуры — Петербург.

Петр Алексеевич Романов, будущий царь Петр I, провел несчастную юность в Москве, которую считал грязным беспорядочным городом. От ненавистных родственников, их архаичной жестокости, «византийских» интриг он находил отдых в Немецкой слободе — своеобразном гетто, где жили европейские специалисты. Это место отличалось от остальной Москвы, вероятно, так же сильно, как сегодня Дюссельдорф отличается от сектора Газа. В Немецкой слободе были прямые улицы, вдоль них ровно стояли аккуратные дома, окруженные ухоженными участками с садами, по берегу реки проходила аллея — словом, все пребывало в порядке и чистоте.

В 1697 году, уже заняв престол, Петр отправился в долгую поездку по Европе — Великое посольство. Он влюбился в не самый красивый, зато один из богатейших городов того времени — Амстердам, процветавший главным образом благодаря морской торговле. Амстердам находился ниже уровня моря и не смог бы существовать без системы осушающих каналов. Он отличался от современных ему городов Европы обилием воды и рациональной структурой застройки.

Петр долго вынашивал план получить для России выход к морю. Вероятно, он думал и о том, чтобы вместо Москвы устроить другую столицу, более соответствующую его вкусам.

Одно время он прочил эту роль Таганрогу, недавно основанному на берегу теплого Азовского моря. Однако в 1711 году на реке Прут турки неожиданно окружили армию Петра — поражений такого масштаба Россия не узнает вплоть до Крымской войны. О Таганроге пришлось забыть. Между тем годом раньше, в 1710 году, в ходе Северной войны русские войска заняли Выборг, Таллин и Ригу. Два названных события и определили окончательно судьбу Санкт-Петербурга.

Когда 16 мая 1703 года — то ли в присутствии царя, то ли, скорее всего, без него — была основана крепость Санктпитербурх, никто не придал этому провиденциального значения. Крепость и крепость. Но Петру — жаль, что он ни разу не лежал на кушетке доктора Фрейда, — почему-то безумно нравилась водная стихия. В дельте Невы в ту пору находилось 147 островов, часто случались будоражащие царя наводнения, и главное — вокруг было чистое поле для экспериментов. Спустя два года после закладки Петропавловской крепости вокруг нее стал появляться город. Несмотря на то что он состоял поначалу всего лишь из нескольких десятков хлипких построек, в письмах Петр уже называл его «парадизом».

В 1712 году Петр издал невероятный, неслыханный указ.

Представьте себе, что вы в девять часов вечера включаете выпуск новостей на Первом канале, а диктор ровным голосом сообщает: указом президента Российской Федерации с завтрашнего дня обе палаты Федерального Собрания, Совет Министров, Администрация президента переносятся в город Анадырь. Что-то подобное, наверное, и почувствовали бояре, дьяки и военные, когда узнали: двор из Москвы переезжает в новый город на берегу Финского залива.

Низкие топкие берега. Климат по меркам того времени — экстремально холодный и влажный. Каждый год все заливает, еще нет ни осушающих каналов, ни мостовых, ни удобных подъездных дорог. Петр строил Петербург, как Сталин — Норильск или Магадан: использовал труд военнопленных и насильно рекрутированных крестьян. Сколько людей погубили, до сих пор никто не знает. Царь спонтанно менял градостроительные планы, как минимум трижды переносил центр. Все это выглядело как затратный и бессмысленный проект самодура. Казалось, со смертью основателя город будет заброшен. Произошедшее дальше можно объяснить только русским чудом.

При Петре II двор переехал обратно в Москву. Санкт-Петербург вполне мог тогда провалиться в небытие, оказаться засосан в болото. Этого не случилось благодаря исправной службе Бурхардта Миниха, генерал-губернатора Петербурга. На протяжении нескольких лет он, казалось бы, вопреки здравому смыслу продолжал поддерживать жизнь и порядок на берегах Невы.

В 1730 году престол заняла Анна Иоанновна — племянница Петра I, которой окружение прочило роль этакого марионеточного монарха. Чтобы избежать посягательств укорененных московских бояр на свою власть, она вернула столичные функции на берега Невы. Начиная с Анны Иоанновны, на протяжении ста лет каждый российский император видел строительство Петербурга по крайней мере как одно из важнейших дел своей жизни. При Елизавете Петровне Петербург превратился в город роскошных дворцов и соборов в стиле праздничного барокко. Главным достижением времен Екатерины II стало строительство гранитных набережных и множества мостов. Именно при ней Петербург стал настоящим каменным городом. Здания возводились по парижской моде в благородном, сдержанном неоклассическом стиле.

Золотой век императорского Петербурга пришелся на правление Александра I и первое десятилетие николаевского царствования. Именно от тех времен нам достались канонические образы города: гигантское Адмиралтейство, увенчанное шпилем; Дворцовая площадь, замкнутая зданием Главного штаба; стрелка Васильевского острова; площадь Искусств; Александринский театр и улица Зодчего Росси.

Любой тиран с замахом на всемирное господство намеревается построить столицу всего света. Например, Наполеон Бонапарт представлял себе Париж как мощный упорядоченный город, «новый Рим». Однако в 1814 году, после того как русский генерал Михаил Орлов составил условия сдачи Парижа и была принята капитуляция Франции, Наполеон очутился в изгнании: сначала на Эльбе, позднее — на острове святой Елены. От его грандиозных градостроительных планов остались, по большому счету, только улица Риволи и Триумфальная арка. В Петербурге же ничто не помешало выражать амбиции в камне и строить самые яркие образцы стиля ампир — так на французском звучит слово «империя».

Система петербургских площадей, перетекающих друг в друга, как Великие озера на границе США и Канады, могла возникнуть только при двух условиях. Во-первых, нужна была сильная авторитарная власть, которая обеспечивала почти тотальный контроль за обустройством города. Без нее самый центр оказался бы застроен более плотно и хаотично. Во-вторых, что-то подобное можно было реализовать только на больших свободных пространствах, которых не было в центрах старых городов Европы. Петербургские площади словно картины в раме. Зритель будто находится на полотне и смотрит на раму — фасады дворцов и государственных учреждений, символизирующие могущество империи. Исаакиевская перетекает в Сенатскую, та — в Дворцовую. Площадь Ломоносова сменяется площадью Островского, площадь Островского — площадью Искусств, площадь Искусств — Манежной и Конюшенной. Эта могучая «административная» красота окончательно сформировалась примерно ко времени смерти Пушкина — в конце 1830-х годов.

То, что происходило с Петербургом сразу после, долгое время казалось чем-то противоположным процессу застройки строгой имперской столицы. Распланированные еще в XVIII веке огромные территории стали быстро заполняться частными доходными домами, что называется, на любой вкус и кошелек.

Гете говорил, что архитектура — застывшая музыка; однако стоит признать, что музыка бывает разная. Есть Бетховен, Чайковский, Сибелиус, а есть Джон Леннон, Алла Пугачева, ансамбли народной песни. Архитектуру Петербурга второй половины XIX и первых лет XX века можно сравнить скорее с популярной музыкой, которая отражает предпочтения среднего, часто не особенно эстетически искушенного человека. В ней много пестроты и, как говорил Василий Розанов, «человеческой грязцы». Многие современники видели здесь драму. Казалось, массовое строительство несдержанно украшенных домов ничего не оставит от впечатляюще строгой столицы.

Со временем выяснилось, что два города, имперский и обывательский, прекрасно сосуществуют друг с другом. Классические площади делают город эффектным, а доходные дома — приспособленным для жизни. Бесконечные коридоры похожих друг на друга, по большей части не выдающихся зданий составляют обаяние Петербурга не меньше, чем Зимний дворец.

В XX веке город пережил две настоящие катастрофы — гражданскую войну в 1918–1922 годах и блокаду в 1941–1944 годах. В результате обеих население города уменьшалось в несколько раз. Однако Ленинград во время Второй мировой войны не разбомбили, как Варшаву или Берлин, и не перестроили в 1930-е годы, как Москву или столицы союзных республик. В результате время здесь как будто бы застыло. Уцелевшие здания стали почти что сакральным артефактом, свидетельством минувшей, лучшей жизни. Старина в Петербурге не просто имеет эстетическую ценность, не просто делает его туристической Меккой — она в значительной степени служит смыслом существования для жителей города.

В Петербурге в 1917 году жило 2,5 миллиона человек. Сегодня — 5 миллионов. Больше чем за сто лет город увеличился всего в два раза (Москва, например, в семь раз). Старый город невероятно велик по площади: от Охты до Гутуевского острова, от Черной речки до Обводного канала идешь среди ландшафта, сложившегося в другой эпохе.

Привычка смотреть на все сквозь призму истории стала распространяться и на созданное в XX веке. Истинный знаток Петербурга имеет представление не только о великокняжеских дворцах и доходных домах, но и о конструктивистских жилмассивах, и о построенном при Сталине Московском проспекте, и даже о сериях типовых домов 1960–1980-х годов.

В «поклонении Петербургу» присутствует некоторое противоречие. С одной стороны, существует стереотипное представление об имперской столице, построенной не для людей, идеале холодной красоты, не терпящем мельтешения и хаоса. С другой стороны, невозможно представить себе старый город отдельно от горожан. Многие дома мы ценим вовсе не за архитектуру, которая сама по себе может быть нисколько не выдающейся, а за то, что в них жили Достоевский, Некрасов, Блок, Ахматова, Хармс, Шостакович. Последние 15 лет доказали: важнейшая особенность дореволюционных кварталов заключается в том, что они устроены удачно для любого рода человеческих взаимодействий, будь то прогулки по загадочным длинным улицам, посиделки в кафе или во дворах, организация выставок любого масштаба или ярмарок на площадях.

Названное противоречие между ампирной торжественностью ансамблей центральных площадей и скромным обаянием улицы Рубинштейна кажется нам надуманным. В застройке и планировке города отражаются замыслы и чаяния людей, их нравы, господствующая мода, состояние общества и экономики. В конце концов, даже самые, казалось бы, неприспособленные для повседневной жизни пространства вроде Дворцовой площади следует считать в первую очередь частью огромных подмостков, на которых разворачивается петербургская пьеса.

Мы хотели бы представить читателю взгляд на историю Петербурга, которая была бы одновременно историей архитектуры и историей людей.

Постараемся избежать наукообразных слов и выражений, быть по возможности точными и ясными.

Предыстория