Вся история Петербурга. От потопа и варягов до Лахта-центра и гастробаров: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

При Николае I в Петербурге сложилась социальная группа, которую позже стали называть разночинцами. Она состояла из людей свободных профессий, которые занимались умственным трудом. Термины «разночинцы» и «интеллигенция» во многом синонимичны. В столице со временем становилось все больше учебных заведений, где готовили адвокатов, врачей, инженеров. Молодые люди приезжали из провинции, чтобы получить образование, и оставались в Петербурге. Собственно, к разночинцам относилось большинство писателей того времени. В силу особенности своего положения в обществе интеллектуалы из разночинной среды чаще оказывались носителями либеральных или даже радикальных политических взглядов, острее ощущали несправедливость.

Главный социальный тип николаевского времени — не заводской рабочий, не бедный студент и уж точно не интеллигент, а чиновник низшего звена. Бюрократический аппарат пополнялся не в последнюю очередь за счет обнищавших представителей благородного сословия. «Маленький человек» в индустриальном Петербурге — не пролетарий, отрабатывающий смены на заводе по 14 часов, а госслужащий, делающий однообразную бессмысленную работу «от звонка до звонка» и едва сводящий концы с концами. Этот типаж несчастного горожанина неоднократно описан в русской литературе. Мелкими чиновниками были Акакий Акакиевич в «Шинели» Гоголя и Макар Девушкин в «Бедных людях» Достоевского.

Конечно, в Петербурге возникала и своя буржуазия — династии промышленников и купцов, некоторые из которых становились баснословно богатыми. Яркий пример — семья Елисеевых. Крестьяне из Ярославской губернии, открывшие первую лавку в Петербурге в начале XIX века, уже в 1830-е имели собственные корабли для перевозки «колониальных товаров». Характерно, что залогом их успеха оказалась ставка не на массовый спрос, а на продажу товаров демонстративного потребления представителям высшего света. Это московские предприниматели могли зарабатывать на ситцевых платочках, а в Петербурге выгоднее было продавать лионский шелк, английское сукно, шампанское из Шампани и мадеру с острова Мадейра.

Петербургское общество продолжало в некотором роде быть кастовым. На аристократическом балу невозможно было вообразить себе купца или представителя духовенства, каким бы богатым или просвещенным он ни был. Иностранцы предпочитали держаться друг друга. Районы на окраинах города, вроде Коломны или Петербургской стороны, были в своем роде гетто для неудачников.

И все же городской пейзаж даже в самом центре Петербурга становился все более и более демократичным. Знаковая постройка николаевского времени — уже не роскошный особняк или дворец, а доходный дом, где сдавали квартиры, комнаты или даже части комнат в аренду. Невский проспект заполонили пестрые, в том числе в социальном отношении, толпы, и он перестал быть самой фешенебельной улицей столицы. Если кварталы в районе Зимнего дворца и Мойки еще сохраняли атмосферу аристократического благородства, то ближе к Фонтанке застройка стала уже слишком плотной, так что постоянный шум и недостаток пространства заставляли чувствовать себя неуютно. Капиталистический Петербург теснил имперский.

Бюрократическое градостроительство

Всю историю строительства Петербурга вплоть до 1820-х годов можно разделить на царствования. Каждый император создал собственный образ столицы. На Николае I эта традиция навсегда оборвалась. Конечно, мы можем представить себе усредненную картину архитектурных стилей, характерных для времен Александра II или Александра III, но глава государства перестал быть человеком, определяющим вектор развития столицы. Тут совпало две причины.

С одной стороны, отношение к Петербургу радикально изменило восстание декабристов. Русские императоры и главным образом императрицы, начиная с Анны Иоанновны, видели Петербург как символ и оправдание своей неограниченной власти.

Для Николая I это был скорее город, построенный ради слома многовекового уклада, где процветало европейское вольномыслие, грозящее покончить с абсолютизмом.

С другой стороны, Петербург становился все больше и сложнее. Управлять им в «ручном» режиме перестало получаться уже во времена Александра I. Комитет строений и гидравлических работ, ответственный за планирование столицы, действовал во многом самостоятельно.

В управлении развитием города существуют две крайности. Можно предписывать, что конкретно, где и как именно следует построить. Таким методом пользовались, в общем, Петр I и Екатерина II. Конечно, возможности руководить возведением каждого дома или хотя бы определять его очертания у них не было, но все же они стремились к тому, чтобы Петербург соответствовал образу, сложившемуся в их воображении.

В противоположность этому можно сформулировать набор неких правил и запретов и действовать по принципу «все, что не запрещено, разрешено». По большому счету, именно так происходило при Николае I. Император настаивал на личном участии в принятии отдельных решений и проявлял в этом порой исключительную дотошность, но никакой настоящей стратегии развития столицы у него не было. Вместо нее существовали инструкции или даже, лучше сказать, границы дозволенного, которые косвенно и определяли структуру Петербурга.

Важнейшим достижением царствования Николая I стала кодификация законодательства, выполненная Михаилом Сперанским. Все законы, когда-либо выходившие в Российской империи, были систематизированы, упорядочены и впервые изданы целиком в 1832 году. Двенадцатый том «Свода законов Российской империи» содержал Строительный устав. В нем были собраны абсолютно все правила относительно застройки городов, в том числе и Санкт-Петербурга, когда-нибудь принимавшиеся в России. Следующее издание «Свода законов» произошло в 1842 году, и именно по нему можно судить о том, как регулировалась застройка Санкт-Петербурга в николаевское время.

Одно из первых правил гласило, что ни один город не может развиваться иначе чем в соответствии с утвержденным планом. Как мы помним, Санкт-Петербург долгое время планировался, что называется, «на вырост». К моменту выхода устава структура города сложилась так или иначе почти что до Обводного канала на левом берегу, на большей части Васильевского острова, на значительных территориях Петербургского острова. За исключением центральной части, город был разделен на однотипные и довольно большие по площади кварталы. Петербургский остров, нынешняя Петроградская сторона, частично сохранял стихийное устройство, сложившееся в самые первые годы строительства столицы, а частично был поделен на такие же крупные прямоугольные кварталы, как и многие другие районы. Квартальная сетка сохранялась и на Выборгской стороне, хотя и требовала некоторого упорядочивания.

Представим себе участок земли, допустим, шириной 80 и длиной 500 метров. Он теоретически может выглядеть совершенно по-разному: несколько деревянных домов с огородами, застройка по периметру с большим внутренним двором, пара небоскребов, несколько более мелких владений, разделенных узкими проходами. Строительный устав среди прочего описывал, что именно должно и чего не должно происходить внутри петербургских кварталов.

Большие кварталы разрешалось делить на участки произвольным образом, лишь бы они не были слишком маленькими. В уставе сказано, что если продается «маломерный» участок земли, то преимущественное право его выкупа принадлежит владельцам соседней недвижимости. Если же участок приобретает человек со стороны, то он берет на себя обязательство в течение определенного времени купить также примыкающие землю или здание.

Каменные здания разрешалось строить сколь угодно длинными без разрывов. Обязательно было делать брандмауэры (стены без окон и дверей чуть выше крыши постройки), чтобы к одному дому удобно пристраивался следующий. Если постройка оказывалась слишком широкой, больше 20 саженей (примерно 43 метра), то брандмауэров следовало устроить несколько, в зависимости от того, как она расположена в пространстве. Фасады, как это повелось с основания Петербурга, выходили к красной линии улицы.

Ограничений относительно застройки внутренних пространств квартала было довольно мало. По крайней мере один двор должен был быть не меньше пяти саженей в глубину и шести саженей в ширину. Со временем эти нормы упростили: достаточно стало оставить двор площадью не меньше 30 квадратных саженей. Все остальные дворы могли быть совсем скромными по размеру — две сажени в длину и две в ширину, то есть меньше 20 квадратных метров.

В 1844 году Николай I издал указ, согласно которому ни одно гражданское здание в столице не могло быть выше козырька Зимнего дворца, то есть 11 саженей (23,5 метра). Купола и шпили при этом не учитывались и могли быть выше.

Таким образом, сложился тип застройки Петербурга на остаток XIX и начало XX века. Большие кварталы могли застраиваться не только по периметру, но и почти как угодно плотно внутри. При этом высота зданий ограничивалась.

Когда в столице в 1860-е годы наступил настоящий строительный бум, эти требования стали реализовывать буквально. На каждом участке владелец хотел получить как можно больше пригодных для продажи и сдачи в аренду помещений. Делать дома выше определенной отметки он не мог, поэтому максимально использовал внутренние территории квартала, иногда оставляя в нем совсем небольшие свободные пространства — знаменитые теперь дворыколодцы.

В то же время Николай не отменил, а, наоборот, ужесточил контроль за внешним видом петербургских зданий. Если при Александре для возведения постройки требовалось одобрение Комитета строений и гидравлических работ, то теперь начальник комитета обязан был представлять решительно все проекты лично императору.

Николай рассматривал каждый чертеж, иногда делал замечания. Ему мог не понравиться, например, рельеф на фасаде — тогда его заменяли. Такой пристальный интерес, конечно, ни на что всерьез не влиял, разве что долгие сроки согласования проектов затягивали строительство.

Между тем урбанизация с ее последствиями в европейских столицах начала восприниматься главами государств как проблема, требующая хоть какого-то решения. Дело не ограничивалось тем, что люди жили в плохих условиях. Огромное количество неустроенных горожан, чья доля очень тяжела и кому нечего терять, представляли собой угрозу существующим политическим режимам. Собственно, это наглядно доказала уже Французская революция конца XVIII века, случившаяся, по сути, в Париже. После того как в 1848 году по Европе прокатилась волна восстаний, стало окончательно ясно: в больших городах необходимо по мере возможностей создавать более приемлемые бытовые условия.

Возможности, надо сказать, были довольно ограниченными. Для обеспечения достойного жилья для бедного населения денег не нашлось бы тогда даже в самых богатых мегаполисах. Решение состояло в улучшении качества публичных пространств и общей инфраструктуры. Благодаря этому человек ощущал бы некий комфорт, по крайней мере выходя на улицу.

В 1853 году при Наполеоне III в Париже начались знаменитые городские реформы барона Жоржа Эжена Османа. Они заключались в том, что часть средневековой застройки «расчистили», чтобы проложить широкие просторные бульвары. Таким образом хотели избавиться от духоты и тесноты. Многие до сих пор — и, вероятно, справедливо — критикуют Османа за то, что он разрушил старинные кварталы. Однако в свое время его аргументация выглядела состоятельной, в некоторых отношениях неопровержимой. По широким прямым бульварам было куда проще прокладывать коммуникации, в том числе водостоки, которые позволяли легче поддерживать чистоту на парижских улицах.

В 1857 году император Франц Иосиф в Вене издал декрет, начинающийся со слов: «Такова моя воля». Он велел разобрать средневековые стены Вены и разбить на их месте кольцо широких зеленых бульваров — Рингштрассе. В последующие десятилетия вокруг них выросли роскошные здания Венской оперы, Ратуши, музеев изобразительных искусств и естественной истории.

В Санкт-Петербурге ничего такого не происходило. В этом как будто бы не было необходимости. Урбанизация наступала медленно, и самые страшные ее последствия пока можно было не замечать. Революции 1848 года до России не докатились и как будто бы не грозили ей. Потом, Петербург все же город нового времени, в нем нет тесной средневековой части, которая требовала бы обновлений. Наконец, Николай Павлович считал опасность революции проблемой, некоторым образом, внешней. Как будто бы стоило по-настоящему отгородиться от вольномыслящей Европы и ее ценностей, чтобы она сама собой исчезла.

В результате все шло своим чередом. При Николае I были реализованы всего два значимых градостроительных проекта. Один из них — строительство первого постоянного моста через Неву, Благовещенского, и одноименной площади перед ним. Примыкающий к площади канал, Конногвардейский, засыпали и превратили в бульвар. На Петроградской стороне в начале 1840-х годов разбили Александровский парк, ставший одним из самых больших зеленых пространств в центре города. Поскольку Петербургский остров в то время оставался глубокой периферией, важность его появления оценили не сразу.

Со временем к Петербургу присоединили предместья — места, куда горожане ездили отдыхать на дачи. Такой шаг выглядел совершенно логичным: город и пригороды стоило рассматривать как единое целое; однако за этим ничего не последовало — ни общего проекта развития, ни планов по созданию транспортной системы.