Кино Индии вчера и сегодня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Универсальная, то есть внеконтекстуальная, значимость, присущая посланию фильма, удаляет из нарратива субъективность, а следовательно, и фактор точки зрения. Взгляд камеры всеведущ и вездесущ, и этот аспект тоже может быть отнесен к наследию традиционного театра и фигуры сутрадхары («держателя нити»), то есть декламатора, который представляет спектакль. Его задача выходит за пределы размышления о действии, поскольку в нарративе нет ни одного события, о котором бы он заранее не знал и которое бы не контролировал. Нарратив и представление — это его зона деятельности, они не могут скрывать от него свои тайны. Универсум действия, будучи всецело творением сутрадхары, не может быть «непознаваемым», как в реальном мире; это мир, имеющий свое предназначение; в отличие от хора в греческой трагедии, сутрадхара не является интерпретатором.

Можно утверждать, что для создания саспенса или для того, чтобы удивить зрителя, очень важна точка зрения, поскольку то и другое зависит от субъективности, знания, информации, которые исключаются из нарратива. Например, нарратив «Головокружения» (1958) Альфреда Хичкока во многом зависит от субъективной точки зрения Скотти. Большинство исследователей индийского кино сегодня признают, что индийское массовое кино равнодушно к аттракционам саспенса и удивления. Существует множество атрибутов, сопутствующих этим двум факторам, и один из них — предвкушение, ожидание зрителя, обусловленное жесткой причинной связью, а также «подвешивание» такой связи, неожиданно обнаруживающейся, чтобы произвести определенный эффект. Однако введение сюжетных приемов для сокрытия результата на самом деле может быть родственным препятствованию «передачи смыслов», а это годится не для каждого фильма. Можно вспомнить попытки создания детективов в индийском массовом кино, результаты которых были сомнительны. Дело в том, что детективы базируются на отказе предоставить зрителю ту или иную информацию, даже при том, что камера остается всеведущей. В индийском же массовом кино зрителю сообщается вся информация, причем это не означает, что каждый эпизод в нарративе выполняет только ту задачу, которая ему предназначена в отведенных рамках. Говоря точнее, акцент делается на том, «как в конце концов обернется дело», а не просто на том, «что произойдет дальше».

Относительная лаконичность умалчивания предполагает, что на экране возникает бо́льшая часть ожидаемого зрителем. Иными словами, создатели фильмов не пытаются шокировать нас или удивить чем-то, что выходило бы за рамки наших предположений относительно развития действия. Ударное использование музыки в кульминационных моментах усиливает ощущение того, что соответствующие ситуации нам знакомы; это обусловлено отмеченными выше нормами эстетики. Исследователи кино на хинди признают, что его эстетика базируется не на познании, а на узнавании, и привыкший к этим правилам зритель понимает, чего следует ожидать. Мы имеем дело с особого рода продуктом «эстетики идентичности», контрастирующей, согласно мнению теоретиков, с «эстетикой оппозиции». Типичным образчиком последней является детектив, как правило исходящий из того, что зритель не знает, «кто это сделал».

Наиболее изученная теоретиками в индийском массовом кино область — мелодрама, причем рассматривается она в русле западных исследований этого явления. В общем виде мелодраму можно трактовать как проявление сильной моральной и эмоциональной поляризации и схематизации; она изображает экстремальные ситуации и действия, откровенное злодейство, гонения на добро и финальное торжество добродетели, для нее характерны преувеличенно экзальтированное выражение, внезапные повороты судьбы и темные интриги. Большинство этих тропов присуще индийскому массовому кино, что как будто оправдывает применение западных теорий для понимания индийской мелодрамы. Мелодрамы рассматриваются с точки зрения заимствования эмоционально насыщенного материала из жизни — это убийство и преступление, природные катаклизмы, судебное расследование, аресты, наказания и обнищание. Сюда же примыкают драматические перемены в обыденной жизни — мать теряет ребенка; супруг попадает за решетку; а также несчастья, выпадающие на долю персонажей, вызывающих естественную симпатию, таких как беззащитные девушки и честные мужчины. Мелодрама утешает, наказывает, учит и вознаграждает; в этом плане степень моральной поляризации в индийском массовом кино вплоть до нового тысячелетия была очевидной. Однако пылкие речи, характерные для таких фильмов, как «Бродяга» (1951) или «Стена» (1975), к 1990‐м сошли с экрана, и массовое кино стало менее шумным. Вместе с тем в нем сохранились другие характерные признаки, например введение в действие неожиданного фактора (как внезапная гибель Пуджи в фильме «Кто я для тебя?», 1994).

Питер Брукс вписывает возникновение западной мелодрамы в контекст Великой французской революции и ее последствий, когда утратили свое значение традиционные священные ценности и представляющие их институты (церковь и монархия). Место проводника морали вместо традиционно сакрального заняла сама Республика, и мелодраматические тексты стали включать профанное, «морально оккультное», метафизический промысел, вознаграждающий добродетель и карающий неправедных[21]. В эстетическом плане мелодрама, таким образом, рассматривается как дополнительный элемент демократизации общества, что придает ей особую значимость. То, что на Западе голливудская мелодрама считается развлечением для женщин, является результатом «феминизации массовой культуры», но это нехарактерно для индийской мелодрамы, в гендерном плане адресующейся к смешанной аудитории. Так же трудно указать на родство между Французской революцией и индийскими текстами, но и нельзя утверждать, что сюжеты, заимствованные из пуран, например о радже Харишчандре, не являются мелодраматическими. Принципиальная сложность при сравнении приемов западного и индийского массового кино возникает из отмеченного выше сходства между индийскими и западными текстами за пределами кинематографа. Санскритская драма напоминает некоторые пьесы драматургов-елизаветинцев. Общими для них являются такие приемы, как письма, пьеса внутри пьесы и воскрешение из мертвых. Часто указывают на сходство приемов «Ромео и Джульетты» Шекспира и пьесы Бхавабхути «Малатимадхава», хотя у последней счастливый финал. Эти совпадения приводятся как примеры того, что одни и те же приемы изобретаются разными авторами независимо друг от друга. Так что индийское массовое кино могло выработать собственные методы конструирования мелодрамы независимо от западного влияния.

Так или иначе, существуют ярко выраженные принципиальные различия между западными и индийскими мелодрамами. В качестве примера обратимся к хорошо известному роману с отчетливыми признаками мелодрамы — я имею в виду «Большие надежды» Чарльза Диккенса. Кроме саспенса и удивления — не обнаруживаемых в индийских текстах, поскольку там наличествует всевидящее око — этот роман вычерчивает надлежащие жизненные траектории для всех персонажей в зависимости от их недостатков и праведных дел, а также преподает им уроки. Этот процесс обучения предполагает ту степень свободы воли, которую вряд ли отыщешь в индийских текстах. И вот контрпример: раджа Харишчандра не следует чужим урокам, ибо он сам есть праведность. Если «Большие надежды» учат смирению Пипа и Эстеллу, то история Харишчандры образцовым примером наставляет только зрителя/слушателя.

Возвращаясь к кинематографу, следует сказать, что в числе лучших голливудских мелодрам называют фильмы Дугласа Сёрка, такие как «Все, что дозволено небесами» (1955); там персонажи тоже выходят на новый уровень понимания, к которому их подводят траектории их жизни, чего нельзя сказать о героях «Бродяги», «Стены» и «Кто я для тебя?», остающихся неизменными по своей сути. Виджай в «Стене» номинально плохой, и он не сожалеет о содеянном. Судья Рагхунат в «Бродяге» смягчается, но не потому, что раскаивается в своей чрезмерной жесткости, а потому что обнаруживает, что молодой человек, выступавший против него в суде, — его сын. Обстоятельства (уже известные нам) становятся известными и судье. Западные и индийские мелодрамы включают в нарратив «моральную мистику», вмешательство потусторонних сил, но в последнем случае мы видим, как работает его механизм, например, что боги озабочены судьбой Харишчандры и даруют ему божественное благословение, как и в фильме «Кто я для тебя?», где проводником этой божественной воли становится семейный пес.

Как я отмечал в предыдущей главе, индийские имена персонажей в кино на хинди не подразумевают принадлежности к конкретной религии, а обозначают среду, в которой религия способствует идентификации только неиндуистов. Зеркальным отражением этой ситуации является жанр мусульманского социального кино (часто снимаемого режиссерами-индусами) с такими картинами, как «Моя любимая» (1963) и «Замужество» (1982), где все носят мусульманские имена, и если используется имя на языке хинди, то им наделяется чужак. Можно сказать, что индуизм — это не вера, а социальная практика, связанная с окружающей средой. Это согласуется с тем, что индуизм не допускает обращения иноверцев в свою веру. Соответственно в мусульманском социальном кино ислам тоже выступает не как вера, но как набор социальных практик. Если такие фильмы, как «Бен-Гур» (1959) Уильяма Уайлера, показывают чудеса, чтобы пропагандировать веру, то изображение веры в фильмах на хинди подчас граничит с автопародией, как в «Амар, Акбар, Антони» (1977). Из-за изменения отношения к вере в более поздних фильмах, таких как «Три идиота», религиозная принадлежность представляется как доставляющая неудобство.

Здесь следует обратиться к некоторым парадоксальным аспектам кино на хинди. Выше было отмечено, что нарратив в этом кино выражает известное; можно предположить, что кино на хинди «поучает» через содержащееся в фильме послание зрителю; вопрос: каким образом нечто известное зрителю может стать поучительным? Теоретически религиозное/моральное наставление может ассоциироваться с прозелитизмом, однако в Индии моральные нормы ассоциируются с дхармой, контекстуальной системой этических норм, соответствующих рождению и положению человека. Эта гипотеза кроме всего прочего объясняет значимость генеалогии в киноисториях, о чем говорилось выше. Поскольку дхарма контекстуальна, за ее «границей» нет никого, кто нуждался бы в наставлении, то есть в обращении в свою веру. Отсюда можно предположить, что послание фильма — это всего лишь знакомое утверждение, только приобретающее форму наставления. В то же время их контекстуальная природа делает принципы дхармы нечеткими, и таким образом послания фильмов трансформируются, приспосабливаясь к новым социальным условиям. Там, где ранее послание имело моральный смысл, подразумевающий преданность родителям, нации, сообществу, семье, послание, получающее распространение в новом тысячелетии, несет в себе ценности самореализации и достижения личных целей, как это имеет место в фильмах «Три идиота», «Гуру» и «Банти и Бабли». Самый большой парадокс заключается в том, что если дхарма контекстуальна, то кино на хинди проводит ее ценности как внеконтекстуальные. Контекстуальная природа дхармы может быть эффективно использована применительно к разным типам злодеев в кино на хинди, что требует отдельного объяснения.

Злодеи — это те, кто вредит главным персонажам, причем чинимое ими зло необязательно исходит от плохого человека, а может быть результатом непонимания, как в фильме «Репутация» (1949), или введения в заблуждение неудачным советом (как делает королева Кайкейя в «Рамаяне»). Если внимательно рассмотреть образы отрицательных персонажей кино на хинди, обнаружится, что вплоть до 1960‐х годов злодеи представляли собой узнаваемые социальные типы, чьи дурные поступки, как правило, ассоциировались с тем, что они плохо исполняли свои социальные роли. Авторитарные отцы подавляют детей, как в «Девдасе» (1935), «Судьбе» (1943), «Кисмете» (1943), и/или дурно с ними обращаются, как в «Бродяге». Матери обычно были олицетворением добродетели, но мачехи и свекрови (тещи) явно не годились для этой роли. Можно назвать черты, ассоциирующиеся с образом злодея; например, жадность, проявляемая ростовщиком/хозяином дома, эксплуатирующим крестьян, как в драме Бимала Роя «Два бигха земли» (1953); распутство, свойственное любовнику (его играет Премнат), в «Сезоне дождей» (1949) Раджа Капура и злой умысел, демонстрируемый брахманом Саломало в «Санте Тукараме» (1936) Вишнупанта Говинда Дамле и Шейха Фаттетала. Однако наряду с этой дхармической категорией существует и более темный персонаж, профессиональный преступник, появляющийся в фильмах «Бродяга» и «Поединок»; находящийся вне сферы действия дхармы, само «зло»; один из «практикующих нарушителей закона» в 1950‐х с опытом, лежащим за пределами кода дхармы, то есть связанным с современной эпохой. Например, преступник в «Поединке» — владелец ночного клуба и игорного дома, то есть носитель черт, ассоциирующихся с этим периодом времени.

С начала 1960‐х и позднее, как указывалось выше, общество столкнулось с чем-то особенно для себя сложным — разочарованием, постигшим нацию после Китайско-индийской войны, и кино на хинди вступило в фазу эскапизма. Экранные истории, снимавшиеся до 1950‐х, в образах своих героев воплощали судьбы нации; те, что появились после войны, уже рассказывали чаще всего о том, как действует профессиональный преступник, как в фильмах «Испытание временем» (1965) и «Похититель ценностей» (1967). Всё более экстравагантные злодеи 1960–1970‐х годов могут быть интерпретированы как свидетельство определенной степени невосприимчивости кинематографа по отношению к нации и национальным интересам. Если в «Бродяге» семья воссоединяется в зале суда, то в фильмах «Испытание временем» и «Найти друг друга» (1973) это организует преступник. Аллегорический аспект сцены в суде ранее уже был разработан, но преступнику еще не отводилась столь важная роль. В качестве примера независимости злодея от социальных моделей, где они традиционно соответствовали определенным социальным типам и получали значащие имена, можно привести персонажа в фильме Раджа Капура «Бобби» (1973), где у него то же имя, что и у исполняющего эту роль актера — Прем Чопра. Тем самым обнаруживается недоверие фильма к реальности, а злодей выполняет чисто служебную роль, чтобы подготовить развязку.

Эти экстравагантные злодеи продолжали появляться на экране до начала 1990‐х, но когда в 1991 году эпоха Неру официально завершилась, выполнять эту аллегорическую задачу стало проще. Было уже необязательно воплощать на экране государственные и политические установки, поскольку государство по умолчанию признало, что его вмешательство в общественную жизнь было ошибкой. Барочные злодеи 1960–1980‐х покинули кино на хинди в 1990‐х; хотя сам образ злодея не вышел из моды, но он получил иное измерение в связи с обращением к дхарме как способу обрисовки неправедного человека. Виру Сахастравудхе в «Трех идиотах» — учитель, который всего лишь превышает свои полномочия, в то время как не столь добрые герои фильмов «Ом Шанти Ом» (2007) и «Негодяи» (2009) отмечены таким эгоизмом, который заставляет их ставить личные интересы выше обязанностей, налагаемых на них их социальными ролями.

Фильмы на хинди нетрудно классифицировать по содержанию, но гораздо труднее сделать это по жанровому признаку, если не считать мифологическое кино и камерные мелодрамы; в остальных случаях просто отсутствуют устоявшиеся жанровые нормы. Согласно Ролану Барту, жанры можно рассматривать как механизм сотворения мифов из исторических событий, в определенном смысле рассматривающий злободневность с точки зрения вечности. Например, вестерн обращается к историческим корням американской нации. Ранее я останавливался на том, что темпоральный аспект кино на хинди не допускал апелляции к истории и универсальному времени; этот фактор, по всей видимости, срабатывает в отношении формирования жанров на основе ключевых событий, таких как борьба за независимость. Кроме того, здесь возникает проблема жанровой несовместимости элементов в рамках одного фильма.

Как уже говорилось выше, структура фильмов на хинди не подчиняется логике каузальной связи. Фильмы приобретают вид цепи эпизодов, выстроенной наподобие серии картинок. Именно эта характеристика индийского массового кино объясняет его сборную композицию, отсутствие жанровой дифференциации, наличие бесчисленных подсюжетов и иную нарративную непоследовательность. Эта тенденция приводит к возникновению гетерогенного жанра, который я называю агрегацией. Он по-разному описывался теоретиками: как «кино аттракционов», «бриколаж», «конгломерация» и «кино отступлений». Соответственно, каждый из этих терминов подразумевает разные объяснения феномена. Индийское массовое кино включает в себя различные нарративные элементы, в том числе лежащие за пределами отечественной мелодрамы, тем не менее оно сохраняет жанровое отличие, представляющее чрезвычайно трудную задачу для интерпретации. Многие родовые элементы имеют соответствия в жанрах голливудского кино — вестерне, гангстерском кино, фильмах о призраках и хоррорах, и эти общие родовые элементы иногда доминируют в нарративе. Например, «Месть и закон» (1975) включает элементы вестерна, в «Стене» (1975) используются мотивы гангстерского кино, и братья Рамсей нашли свое призвание в постановке таких хорроров, как «Старый храм» (1984), но во всех этих фильмах встречаются также элементы других жанров (например, «комедии пощечин» в «Мести и законе»). Как и в американском жанровом кино, доминантные элементы во многих из этих фильмов определяют и зрительскую категорию. Если молодежные фильмы типа «Любящих сердец» (2001) предназначаются молодой аудитории мегаполисов, то хорроры благодаря элементам колдовства обычно рассчитаны на посетителей кинотеатров небольших городов Северной Индии и с точки зрения дискурса могут квалифицироваться как домодерные. Некогда существовал субжанр небольших фильмов, в которых играли актеры категории «Б», такие как Дара Сингх и Шейх Мухтар, и которые смотрел «субпролетариат», состоявший преимущественно из мусульман. Триумфальный успех крупных фильмов «Месть и закон» и «Вечная сказка любви» (1977) частично обязан объединению мотивов из этих фильмов с мотивами отечественной мелодрамы. Соединение несовместимых (по голливудским стандартам) элементов в гибридный жанр становится возможным как раз благодаря поэпизодному строению каждого из фильмов-доноров. Та же поэпизодная структура обеспечивает использование внутри фильма и других аттракционов — автономных комических сцен, песен и танцев и даже религиозных проповедей. Все чаще отмечается, что подобные «аттракционы» нечетко отделены от основного повествования, и если попытаться их как-нибудь обозначить, то можно сказать, что «аттракцион» — всего лишь эпизод, не укладывающийся в логику повествования и существующий независимо в фильме. Для иллюстрации можно вспомнить фильм «Чужой среди своих», в нарративе которого сращиваются «Бешеные псы» (1992) Квентина Тарантино и «Подозрительные лица» (1995) Брайана Сингера — два главных героя сбрасывают пакистанского торговца оружием через перила лестницы и наблюдают, как он летит вниз с двадцатого этажа. Этот эпизод не играет сюжетной роли и может рассматриваться как автономный аттракцион. Возможно, «патриотичному» индийскому зрителю доставило удовольствие видеть, как пакистанский торговец оружием летит с огромной высоты. Включению аттракционов способствуют эпизодная структура и нарративная агрегация, позволяющая инкорпорировать в сюжет «современные» элементы, подобные приведенному выше. Интересно, что, согласно одному из определений искусства театра в «Натьяшастре»[22], это не что иное, как природа мира с его радостями и горестями, изображаемыми через актерскую игру. Это было понято так, что санскритская драма сама представляет собой агрегацию типичных ситуаций.

Одним из следствий «контекстуальной» этической системы является отсутствие универсального руководящего принципа, организующего поведение. Действие считается хорошим, если способствует укреплению взаимосвязи между эмпирическими явлениями, а нравственный конфликт — это противоречие, возникающее между сплоченностью и разобщенностью. В любом случае для опознавания праведности требуется универсальное означающее, одинаково воспринимаемое разнородной массовой аудиторией. Наиболее распространенным признаком праведности является благочестие, возможно потому, что при отсутствии универсальной социальной этики заключение о праведности предоставлено богам. Подлинное поклонение или самоотверженность выступают основным и универсальным компонентом нарративной стратегии, поскольку, например, в некоторых хоррорах на хинди вампиры одинаково уязвимы перед крестом, Кораном и «Бхагавадгитой»[23].

Есть еще один требующий пояснения интересный аспект этого качества, используемого в нарративах массового кино. Идолы, которым поклоняются в индуистских храмах, воспринимаются как объекты поклонения, и, поскольку индуистские божества антропоморфны, эти идолы часто служат культовыми символами, без особой точности повторяющими пропорции тела. Именно в силу этого возникают споры относительно символичности идолов. Теоретики ссылаются на традицию даршана, то есть лицезрения бога в индуистской религии, где необходимым условием являются молчание поклоняющегося и медитация, но моменты поклонения в фильмах на хинди не следуют этому предписанию. Поклонение в массовых фильмах обычно обращено к идолам, изображенным в натуралистичном, западном стиле, который подчеркивает их человеческие атрибуты. Эти идолы иногда выглядят мускулистыми и способными к движению, в то время как традиционные идолы статичны в своей неподвижности. Объект поклонения в обычном храме Шивы представлен в виде лингама (каменного фаллоса), но в массовом кино в храме Шивы мы видим «жизнеподобную» статую бога. Это не значит, что в кино не показывают лингамы. Например, до титров в фильме «Истина, любовь, красота» (1978) есть кадр с людьми, поклоняющимися придорожному камню в форме лингама, — чтобы продемонстрировать, что вера делает объект поклонения священным. Вместе с тем поклонение божественному в этом фильме изображается далее через обращение к антропоморфным божествам (обычно это Кришна и Радха); преданность им выражается также и в песнях. Во многих других фильмах сцены поклонения сняты и смонтированы как бы в диалоге с божеством. Молящее лицо персонажа монтируется с сочувственным выражением идола (здесь часто используются съемка на уровне глаз или «восьмерка»), в результате возникает впечатление успешной коммуникации между ними. Намерение режиссера заключается не в том, чтобы ввести бога с целью «контролировать психическую установку», а в том, чтобы он более внимательно относился к материальным притязаниям молящегося. Здесь представлена не только икона, обнадеживающая зрителя, но и достижимое божество, способное к человеческому пониманию проблем. Мне хотелось бы завершить свои соображения по поводу поклонения замечанием, что внезапное божественное вмешательство, часто встречающееся в массовых фильмах, представляется чуждым нарративной логике и выбивалось бы из общего повествования, будь отдельные эпизоды каузально связаны между собой. Когда Голливуд допускает божественное вмешательство («Десять заповедей», 1956; реж. Сесил Б. Де Милль), бог воплощает причинность.

Ранее, комментируя мелодраму, я отметил, что в этом жанре допускаются внезапные перемены судьбы, и может показаться, что обусловлены они божественным вмешательством. С упадком мелодрамы в кино на хинди в новом тысячелетии и заменой нравственных проблем самореализацией божественное вмешательство тоже уходит в прошлое, несмотря на то что в общественной жизни сама религиозная практика становится ключевой проблемой.

Глава 3

ПРОИЗВОДСТВО И ДИСТРИБУЦИЯ ФИЛЬМОВ НА ХИНДИ

Термин «Болливуд», применяемый для обозначения массового кино на хинди, предполагает, что кино на хинди институционализировано подобно Голливуду (в организации производства и дистрибуции). Однако едва ли это так. Понятие «студийная система», исторически соотносящееся с Голливудом, относится к деятельности крупных студий в период 1920–1960‐х годов, прежде всего к производству фильмов на собственной базе и со своим творческим персоналом, имеющим долгосрочные контракты; распространению через вертикальную интеграцию, то есть при контроле над дистрибуцией и кинопоказом. Во времена голливудского «золотого века» (с конца 1920‐х до конца 1940‐х) восемь компаний представляли собой так называемые студии-мейджоры, причем пять из них были полностью интегрированными конгломератами, совмещавшими владение производственными мощностями, отделами дистрибуции и значительными сетями кинотеатров, а также заключавшими контракты с исполнителями и техническим персоналом. Болливуд не соответствует этим характеристикам; можно сказать, что это в большой степени децентрализованная система, где фильмы финансируются через предпринимательский капитал. Договорные соглашения заключаются чаще устно, чем в письменной форме, что предполагает создание сетей и трастовых компаний на основе родственных связей, через которые проводятся финансовые потоки. Это также означает, что сделки совершаются не всегда законно и в случае невыполнения контракта трудно взыскать долги.

В отличие от Голливуда интеграция кинопроизводства, дистрибуции и кинопоказа здесь крайне слаба, и все три сферы контролируются семейными фирмами, где дети обычно продолжают дело отцов и наследуют их бизнес. Термин «студия» приобретает здесь особую коннотацию: это только место съемок, у нее нет других функций, которые есть у голливудской студии-мейджора. Поскольку успех предпринимателя в киноиндустрии в огромной степени зависит от его места в сети, профессиональные роли часто меняются в зависимости от влиятельности индивида. Например, актер в Индии может стать продюсером или дистрибьютором. Это, однако, не означает, что к процессу не может подключиться человек со стороны; хорошо известно, что большое число продюсеров — люди случайные, и они не отваживаются на создание более чем одного фильма.

Индийская киноиндустрия привлекает к себе большое внимание, но по сравнению с другими отраслями промышленности страны ее доля ничтожно мала. С ежегодным оборотом в два миллиарда долларов она составляет всего 2 % от оборота индустрии недвижимости. Индия завоевала репутацию крупнейшей кинопромышленности мира (по количеству производимых фильмов), но менее 10 % снятых лент окупились в прокате, а в подавляющем большинстве случаев их ожидал финансовый провал. Кино завоевало любовь индийской публики, и кинобизнес считается высокопрестижным, но если задаться вопросом о существовании надежной производственной модели в этой индустрии, то ответ будет отрицательным. Тем не менее нельзя игнорировать влияние киноиндустрии на другие отрасли делового предпринимательства. Например, она тесно связана с рекламной деятельностью и различными сферами развлечений, например музыкальной. И из‐за этих многочисленных и сложных связей трудно определить реальный коммерческий потенциал киноиндустрии.

При преобладании коммерчески провальных проектов высока доходность тех, что попали в другую категорию, — она может составлять сумму, вчетверо превышающую инвестиции. Однако риск столь велик, что банки и финансовые учреждения не финансируют кинопроизводство, поэтому требуются частные вложения — размер ежегодной процентной ставки кредитования варьируется от 36 % до 48 %. Но высокая престижность участия в кинобизнесе привлекает финансовые вливания как из других областей производства в стране, так и из‐за рубежа. Источники финансирования — ювелирная промышленность и добыча алмазов, строительство, продажа недвижимости, то есть сферы деятельности, которые управляются неформально и зачастую по семейным связям. Общеизвестно также участие в финансировании киноиндустрии организованной преступности. Бюджеты фильмов на хинди составляют от 15 миллионов рупий (около 250 тысяч долларов) до 650 миллионов (около 10 миллионов долларов) в случае особо престижных картин. Поскольку фильмы продаются в соответствии с тем или иным участием кинозвезд, гонорары последних могут составлять до 25 % бюджета. Затраты на производство и постпродакшн составляют всего лишь 35 % и 10 % соответственно.

Поскольку дистрибуция отделена от производства и децентрализована, она разделена на пять крупных территорий, что исторически связано с доколониальной эпохой и не соответствует нынешнему территориальному делению страны. Это Бомбей (часть Махараштры и Гуджарат), Дели/Уттар-Прадеш/Восточный Пенджаб (включая Джамму и Кашмир, Пенджаб, Дели и часть штата Уттар-Прадеш), Центральная провинция/Берар (Раджастан, Мадхья-Прадеш, Чаттисгар и часть Махараштры), Восточная территория (Бихар, Орисса, Бенгал и северо-восток) и Южная территория (Андра, Теленгана, Карнатака, Тамилнад, Керала и часть Махараштры). В зарубежной прибыли от успешного фильма важную роль играет высокая цена билета. Речь идет прежде всего о Северной Америке, Великобритании, государствах Персидского залива, ЮАР и т. д. Дистрибьюторы приобретают права показа на этих территориях на 5–10 лет и перепродают их определенным регионам, которые в свою очередь продают права кинопоказа владельцам кинотеатров или уступают в пользование после получения аванса. Дистрибьюторы могут либо закупить фильм на определенный период, либо распространять его с получением комиссии, удерживая часть прибыли и отдавая остаток продюсеру. Общее соглашение — так называемая «минимальная гарантия» — заключается до начала производства фильма, основываясь на привлеченных звездах, сценарии и т. п. 30–40 % гарантированной суммы выплачиваются на различных стадиях производства фильма, а остальное — после получения копий. Эта система возлагает риски большей частью на дистрибьютора и защищает продюсеров, однако дополнительную прибыль, которую они могут получить в случае сверхуспешности продукта, предсказать трудно из‐за недостаточной прозрачности сделок. Дистрибьюторы стараются компенсировать ущерб от провалов прибылями от проката хитов. Этому кроме всего прочего способствует удаленность от производственных центров. В качестве способа классификации районов дистрибуции используется разделение территорий на категории A, B и C. В категорию А входят крупные и средние города, где легко получить прибыль, превышающую указанную в минимальной гарантии сумму. В категориях В и С продюсеры не располагают данными для определения прибыли; они только ориентируются на данные по категории А, приблизительно рассчитывая вероятную прибыль. Фильмы сначала выпускали на экран в Мумбае, затем в других городах, но с появлением видеопиратства стали прибегать к одновременному релизу в городах, причем одновременно с зарубежными столицами — Лондоном, Нью-Йорком и Торонто.

Цены на входные билеты в кинотеатрах зависели от места в зале: самые дешевые продавали на самые близкие к экрану. По сути, это была сегрегация по классовому признаку: рабочий класс располагался прямо перед экраном, средний класс — в середине и в конце зала, а социальная элита — на балконе. Интересно, что в залах, где демонстрировались голливудские фильмы, низшим классам предназначалось гораздо меньше мест — исходя из того, что в этой среде очень мало знающих английский язык. В мультиплексах подобное классовое разделение аудитории стало исчезать, поскольку цена билетов в таких кинотеатрах гораздо выше, чем в однозальных, и классовая клиентура ограничена естественным образом. В новом тысячелетии и сами фильмы на хинди, получившие возможность таргетировать аудиторию мультиплексов в небольших залах, содержательно изменились. Последнему способствовало в том числе увеличение наплыва мигрантов в большие города; в итоге «городская аудитория» теперь уже не та, которой она была раньше.

Самый многообещающий способ обеспечить фильму успешный старт — выбрать идею, завязанную на звездном исполнителе главной мужской роли, и заинтересовать его, прежде чем речь зайдет о сценаристе, режиссере и продюсере. Мужчина-звезда стал самым продаваемым элементом любого фильма. Многие режиссеры приписывают себе заслугу создания звезд, но в недавнем прошлом звезды, как правило, рождались в кинодинастиях — как Ранбир Капур — и появлению их на экране предшествовала известность, обеспеченная медиа. Это значит, что сценарий и его автор гораздо менее значимы, и уж совсем мало внимания уделяется разработке высококачественных скриптов. Теджасвини Ганти сделал интересное наблюдение над тем, как проходят переговоры; вместо посредничества агентов требуется встреча лицом к лицу продюсера и звезды, во время которой устанавливается иерархия их позиций. Например, то, что продюсер приходит в дом звезды, а не наоборот, указывает на преимущества последнего. Сценарист всякий раз занимает в этой иерархии низкий уровень, рядом с хореографом и композитором. «Второстепенные элементы» — в основном песни и танцы — часто оказываются главными для достижения успеха фильма, и тогда тем, кто ответственен за них, отводится соответствующее место. Между тем бывали случаи, когда сценаристы тоже становились звездами; например, диалоги Джаведа Ахтара и Салима Хана в «Мести и законе» (1975) популярны в народе до сих пор. И все же бо́льшую известность приобретают композиторы и иногда авторы текстов к песням.

Личные связи делают устные договоренности обязательными к исполнению, и существует тесная связь между иерархическим статусом вовлеченных в них лиц и характером устного общения. Вероятно, по этой причине актерский и технический состав знакомят со сценарием не в письменной, а в устной форме — его зачитывает сценарист или режиссер. В этой стратегии просматривается следование традиции, согласно которой занимающий высокое положение патрон был первым зрителем представления. Поскольку ключевая фигура — звезда, нарратив можно рассматривать как акт иерархического подчинения режиссера или сценариста, имеющих гораздо более низкий статус в индийской киноиндустрии, чем режиссер как автор в Голливуде. Этим также объясняется и то, что прославленные режиссеры, такие как Каран Джохар и Адитья Чопра, постепенно стали продюсерами.

Слово «махурат» на хинди обозначает ритуал, связанный с началом работы над фильмом и предполагающий в том числе консультации с астрологами. Махурат может быть незатейливым или, напротив, демонстративно шумным и амбициозным, и можно вспомнить целые страницы анонсов предстоящих фильмов в журнале «Скрин», посвященных фильмам, которые в результате не были завершены. Махурат включает в себя религиозные элементы, но снимается во время него и эпизод, дающий понятие о фильме. Он редко находит место в итоговой версии ленты. Махурат выполняет роль рекламы, целью которой является привлечение инвестиций.

Интегрирующим стержнем окончательной версии фильма становятся песни и танцы, которые в большинстве случаев продолжают самостоятельную жизнь как аудио- и видеоклипы и после того, как фильм уже забыт зрителями. Как говорилось в предыдущей главе, песни достигают той степени абстрактности, которая превращает их в романтическую поэзию. Некогда песни служили инструментом портретирования внутреннего состояния персонажа — от острой тоски до ужаса, но в последнее десятилетие преобладают «забавные» песни, обычно исполняемые на веселых вечеринках. С акцентированием возобладавшей в последнее время реалистичности песни из кино не исчезли, но чаще слышатся за кадром, в фонограмме, как и прочие шумы. Песни — ключевой элемент маркетинга, и выпускаются они за два месяца до выхода на экран фильма, чтобы запечатлеться в памяти публики и заинтересовать потенциальную аудиторию эпизодами, в которых они звучат. Песни часто снимают на натуре, например в горах или в Европе. Одним из преимуществ съемок за рубежом является то, что там легко контролировать передвижение звезд, что немаловажно, поскольку многие из них имеют обыкновение не соблюдать рабочую дисциплину и внезапно исчезать. Это приводит к удорожанию производства, так что съемки за границей оказываются дешевле. К тому же состояние природы в Индии быстро ухудшается, а в Европе ее ревностно охраняют. Так что нет ничего необычного в том, что эпизод, действие которого происходит в Индии, снимается в Европе, скажем в Швейцарии, которая выдается за Ути в Южной Индии.

После 2000 года свою лепту в изменение кинопроизводства внесло спутниковое телевидение, обеспечив весомый элемент профессионализма. Некоторые компании стали собирать деньги через пожертвования публики. Спутниковое телевидение дает образец того, как можно покрыть часть расходов; однако преждевременный показ фильмов на спутниковых каналах негативно сказался на сборах, особенно в регионах B и C. Некоторые телеканалы даже начали финансировать фильмы на хинди как раз потому, что это облегчало им получение денежных средств в банках и кредитных учреждениях.

В своих деловых предприятиях Болливуд использует специфическую терминологию; например в понятие «стоимость фильма» входят бюджет и расходы на промоушен. Валовой сбор — это деньги, полученные от продажи билетов, а «внетеатральная прибыль» включает продажу прав на телепоказ, музыку и т. д. Чистая прибыль — это валовой сбор за вычетом налогов. Посещаемость определяется по числу проданных билетов. Доля дистрибьютора в чистой прибыли в мультиплексах еженедельно сокращается: 50 % в первую неделю, 32–37 % во вторую и третью и далее 32 % в каждую последующую. В однозальных кинотеатрах она варьирует в интервале 70–90 %.

[21] Brooks P. The Melodramatic Imagination: Balzac, Henry James, Melodrama, and the Mode of Excess. N. Y.: Columbia University Press, 1985.

[22] «Натьяшастра» — древнеиндийский трактат по театральному искусству, созданный в интервале от V в. до н. э. до VIII в. н. э. (Примеч. ред.)

[23] «Бхагавадгита» — древнеиндийский философский трактат, составленный за несколько веков до н. э. и являющийся частью шестой книги «Махабхараты». (Примеч. ред.)