Почему Бог выбрал эту обезьяну: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Способность людей находить способы совместного существования в группе поразительна. Мы меняем свое поведение, подстраиваясь под общие цели и задачи группы, мы учитываем множество индивидуальных особенностей друг друга, мы довольно успешно манипулируем другими людьми — и все это по большей части бессознательно. На рубеже 20—21 вв. именно эти наши возможности многие, если не большинство, считают фундаментом того беспримерного когнитивного развития, которое характерно только для истории нашего вида.

Социальный интеллект включает еще и способность прогнозировать, к чему приведут наши действия не только в виде материальных результатов, но и в социальных отношениях. Мы также можем прогнозировать чувства и действия других людей и постоянно этим пользуемся. Если человек понимает, что его поступки приведут к негативным эмоциям или агрессии со стороны другого человека, он вполне в состоянии воздержаться от этих поступков — или завуалировать их благовидными предлогами. Часто именно так мы и делаем не только ради избегания чужой агрессии, но и ради манипулирования другими. Если мы хотим вызвать позитивные эмоции других людей, мы вполне в состоянии придумать, как именно этого добиться. Нет нужды пояснять, как мало в этом манипулировании достойного, но из песни слова не выкинешь.

Поддержание и повышение своего социального статуса, нахождение определенного безопасного места в социуме и понимание структуры межличностных альянсов в той группе, где мы находимся, — все это создает мотивации наших поступков. Пожалуй, можно добавить, что для людей сеть социальных отношений, в которых они находятся, является заметно более важным предметом внимания, чем для других животных. Способность к формированию альянсов и коалиций, изыскание способов улучшить свою репутацию и социальный статус называют социальным (а еще макиавеллиевским) интеллектом.

Социальный интеллект базируется на теории ума; в частности это означает, что для понимания других у людей формируется модель себя — мы коснулись этого в предыдущей главе. Именно модель себя обеспечивает нам способность поставить себя на место другого. Во-первых, так мы понимаем другого человека, а во-вторых, это становится основой нашей этики. Довольно важно, что модель себя также становится основой самосознания, основой формирования личности.

Да, мы судим о других по себе — но опыт социальных отношений довольно быстро приучает нас (если мы обладаем хоть каким-нибудь, тем более социальным, интеллектом) понимать, что другие люди — другие. Похожие, но другие, тоже являющиеся самостоятельными существами.

Все это срабатывает, когда люди пытаются строить «социальные» отношения с Богом. На более примитивных стадиях, особенно если дело отягощено магией, образ Бога получается до карикатурности антропоморфным; впрочем, у нас все получаются антропоморфными, от Змея Горыныча до серого волка… И да, мы приписываем Ему реакции, мотивации и эмоции аналогично тому, как делаем это в отношении соплеменников. В результате самая оболганная личность в человеческой истории — именно Бог. На избавление от антропоморфизма, на понимание людьми слов «Мои пути — не ваши пути и Мои мысли — не ваши мысли»64 уходят буквально тысячелетия, этому так или иначе посвящены усилия и судьбы почти всех библейских пророков.

Но не будь у нас этой способности, пусть с ошибками и провалами, заблуждениями и прозрениями, но все же понимать личность другого, мы и Бога не смогли бы пытаться понять и построить жизнь вместе с Ним. В каком-то смысле человеческий путь от павиана к человеку неизбежно подразумевает включение Бога в свой социум и, наоборот, включение себя в Его социум. Поразительно, что Он на это соглашается, говоря «приходящего ко Мне не изгоню вон»65.

г. Когнитивный взрыв

Развитие человеческого разума шло очень медленно. Туповатые поколения сменялись следующими такими же, потом еще и еще. Сотни тысяч лет оставались неизменными технологии и культура, социальная структура групп и экологическая ниша. Быть может, если бы не перемены климата и экосистем, могло и дальше ничего не меняться. Но, возможно, для развития разума были и более утонченные причины, чем изменения климата. Мы попытаемся описать то, что происходило, предполагая, что именно так все и происходило; так будет намного проще. Однако в реальности все могло быть не совсем так, конечно. Или даже совсем не так…

Живые организмы существуют в условиях естественного отбора и вынуждены приспосабливаться не только к выживанию в окружающей среде, но и к тому, чтобы оставить как можно больше выжившего потомства. Конечно, основным источником изменений для большинства видов являются изменения генетические. Иногда это просто «обыкновенные» мутации, которые случайным образом происходят всегда с более или менее постоянной частотой. Иногда это нечто более изощренное, как изменения в генах-регуляторах, отвечающих за порядок включения генов в процессе индивидуального развития, или нечто еще более хитрое, вроде метилирования ДНК — здесь мы волевым усилием остановим перечень примеров. Наследственная изменчивость прекрасно работает (если перемены в окружающей среде не слишком радикальны), но это процесс вполне случайный и довольно медленный. А главное — это не единственный путь приспособления.

Для животных, обладающих сложным поведением, социальных, всеядных — таких, какими были наши предки — есть другой путь, и этот путь — поведенческие адаптации. Новые способы обработки камня или новые способы и объекты охоты — именно поведенческие адаптации. Олдувайские технологии не записаны в наших генах, иначе мне пришлось бы не набирать этот текст на ноутбуке, а высекать в камне… И да, эти формы поведения увеличивают эффективность добывания пищи, что сказывается на выживании многочисленного потомства — более многочисленного, чем у тех, кто этими навыками не обладает. Но вот беда: подросшее потомство не обладает этими поведенческими адаптациями, потому что их технически невозможно записать в генах (максимум — предрасположенность по эффекту Болдуина), да и не сделать этого за одно поколение. В результате для эволюции в сторону большего ума требуется достаточно высокая способность к обучению, обучаемость. Что ж, пластичная система межнейронных связей в неокрепшем детском мозгу нам в помощь.

Но крупный мозг чрезвычайно затрудняет жизнь (не сочтите за сарказм, я не про горе от ума). Крупный мозг требует гигантской энергии, которую очень непросто добыть в нужных количествах. Это невозможно, если по полдня пережевывать малопитательную водянистую пищу вроде обезьяньей. А за животной пищей нужно бегать… Крупный мозг делает роды трудным и опасным предприятием, подвергая опасности и мать, и детеныша… Крупный мозг в сочетании со стремлением к социальному доминированию и «закулисным» манипуляциям соплеменниками — тоже не слишком приятный набор. Одним словом, отбор накладывает строгие ограничения на рост размеров мозга в ряду поколений. Может быть, именно это, да еще и обилие легкодоступной пищи сделали обезьян обезьянами…

Для того чтобы размер и возможности мозга наших предков возрастали, необходимы какие-то другие дополнительные стимулы и механизмы. И правдоподобные гипотезы об этом появились в конце 20 — начале 21 в. — или, может быть, это стоит считать вариантами одной гипотезы66.

В природе большая часть живых организмов подвергается так называемому половому отбору, о котором мы уже упоминали выше. Самки (самцы тоже, но самки в первую очередь) выбирают для размножения не любого встреченного на жизненном пути самца, а того, кто по их представлениям (чаще всего генетически обусловленным), сможет стать отцом более жизнеспособного потомства и лучше о нем заботиться; мы обращались к этой теме, говоря об эволюции моногамии. Самцы в свою очередь приспосабливаются к тому, чтобы как можно более ясно и убедительно донести до самок информацию о своей «профпригодности». В результате признаки, по которым самки судят о качестве генотипа самцов, порой гипертрофируются до крайней степени, как павлиний хвост. Этот механизм получил мудреное название «фишеровское убегание».

К счастью, у наших предков хвостов не было, поэтому эволюционная судьба павлинов нас миновала (судя по современной моде — только отчасти миновала, если честно). Скорее всего, в конкуренции за благосклонность женщин (их уже явно нельзя называть самками!) наши предки мужского пола прибегали не к дорогостоящим, вредным и опасным анатомическим признакам, а к поведенческим. Обаятельная улыбка или умение делать особо эффективные орудия, умение добыть зебру (именно умение, а не сама зебра!) или умение шуткой разрядить конфликтную ситуацию в змеином клубке единомышленников… Любые своеобразные поведенческие формы, простые и сложные, легко выучиваемые и труднопостижимые — у наших предков, как и у нас, дают преимущества при половом отборе. Склонность к заботе о других в том числе, как мы говорили в разделе о моногамии. Так ли много изменилось за миллион лет, чтобы нужно было объяснять дальше?

Эти поведенческие приспособления, необходимые и для выживания, и для успеха в половом отборе, получили название мемы67. Их возникновение, распространение и влияние в информационном обществе — отдельная тема, обсуждения которой я хотел бы избежать. Важно, что мемы отчасти подобны генам; они могут передаваться (не только по наследству), отличаться по размерам и сложности, мутировать, влиять друг на друга и исчезать, образовывать суммарный мемофонд личности и социума. Но, в отличие от генов, передача мемов происходит быстро, в пределах одного поколения: вы просто подсматриваете его у другого человека и пытаетесь воспроизвести. Если сможете.

Для того чтобы перенимать поведенческие мемы, требуется, во-первых, обучаемость, а во-вторых, достаточный объем памяти, особенно если они сложны. Простые мемы, вроде вежливого кивка при встрече, легко выучить и запомнить — но их моментально выучивают все, и они перестают приносить репродуктивные преимущества. Более сложные мемы в состоянии освоить только те, кто обладает высокой обучаемостью и памятью, и репродуктивные преимущества получают именно они.

Вот, собственно, и все: возникает положительная обратная связь между сложностью и разнообразием поведения (количеством и качеством мемов) и размером мозга (его интеллектуальной мощью). И в какой-то момент начинается взрывной рост мозга и его когнитивных возможностей, дающий уже не только репродуктивные, но и в целом эволюционные преимущества. И эти преимущества столь велики, что к ним, скорее всего, подверстываются и изменения анатомии и индивидуального развития. Такое фишеровское убегание по пути увеличения возможностей мозга получило название когнитивного взрыва.

В результате когнитивного взрыва в популяции быстро распространяются гены, обеспечивающие лучшую обучаемость, память и когнитивные возможности в целом. Замедление взрывного развития интеллекта наступает, когда на него накладывают непреодолимые ограничения анатомия и энергозатраты — что и произошло с нашими не столь отдаленными предками. Поспешу утешить читателя: мы используем возможности нашего мозга далеко не полностью, так что можем еще увидеть новый когнитивный взрыв…

Я не стану предполагать, когда и у каких людей произошел когнитивный взрыв; возможно, нечто подобное происходило не один раз. Но уж как минимум один раз это наверняка произошло. А потом наступило уже упоминавшееся бутылочное горлышко.

д. Бутылочное горлышко

Любая популяция в природе обладает определенным генетическим разнообразием. В ее генофонде встречаются разные аллели почти каждого гена, и сочетания этих аллелей определяют бесчисленное множество вариантов, особенно если вид размножается половым путем, как мы. Аллели, влияющие на жизненно важные признаки, менее разнообразны, так как все уклоняющиеся варианты быстро отсекаются естественным отбором (его стабилизирующей формой). В тех аллелях, которые не испытывают такого давления отбора, накапливается больше изменений, и эти гены становятся разнообразнее. И все они накапливают множество незначащих изменений, которые не проявляются в фенотипе (строении организма). Если меняются природные условия, из безбрежного моря генетического разнообразия извлекаются более жизнеспособные варианты, и вид, меняясь, приспосабливается.

Все это прекрасно работает, пока численность популяции велика и ее генетическое разнообразие тоже велико — ну, еще желательно, чтобы популяция была панмиктической, то есть вероятности любых сочетаний аллелей были более или менее сходными, если не равными. Но в реальности так бывает далеко не всегда.

…клагги жили на берегах этого озера с незапамятных времен. Собственно, не такая и длинная память у них была — просто они уже не помнили тех вождей, которые привели их сюда. Окрестности озера изобиловали пищей; хищников тут было поначалу тоже немало, но и львы, и леопарды, и гиены, и многие другие предпочли покинуть эти места, не выдержав конкуренции со сплоченными группами этих ненавистных бывших обезьян. Среди леопардов ходили слухи, что где-то далеко на севере живут какие-то хищники, которые охотятся стаями, как люди — но здесь их не было. А все остальные все больше и больше рисковали остаться без пищи и — уходили подальше.

Племя клаггов росло и множилось. Когда их становилось слишком много, племя разделялось и новая группа уходила жить дальше по берегу озера или впадавших в озеро рек. Но все они оставались клаггами. Когда нужно было защищаться от племен, приходивших туда, где жили клагги, они посылали за мужчинами из соседних кланов и общими усилиями прогоняли пришельцев. Между собой клагги, случалось, тоже ссорились и даже дрались, особенно в голодные годы.

Несколько раз в год клагги собирались вместе ради охоты на слонов. Для того чтобы окружить стадо и загнать слонов к обрыву, нужно много охотников. В начале сезона дождей, когда слоны приходили в ту местность, где жили клагги, один из вождей — тот, на чьей территории слоны показывались первыми, — отправлял членов своего клана — мужчин, женщин и подростков — к соседям и собирал всех к большому камню, лежавшему на берегу озера. Клагги так и называли его: камень слонов.

Это было удивительное и пугающее зрелище: клагги не любили большого скопления людей. Когда на расстоянии вытянутой руки от любого клагга оказывалось больше трех-четырех человек, он терял самообладание, его начинало тошнить и трясти, и он спешил отойти подальше68. А удивительным было то, как разнообразны были клагги: рослые и приземистые, рыжеватые и черноволосые, с кожей совсем темной и посветлее, кривоногие, как древние бырры, и стройные, как соседние юмби. Лица тоже были самыми разными, и это тоже пугало клаггов. Тридцать, а то и пятьдесят лиц и имен они могли запомнить и отличать, но когда их было в пять раз больше, клаггам казалось, что перед глазами все мелькает и кружится, и они часто усаживались на землю.

Еще тяжелее был день, когда раз в год клагги обменивались женщинами у того же слоновьего камня. На самом деле, женщины оставались дома, приходили только вожди и юноши, в этот год ставшие взрослыми, и девушки. Иногда это были целые группы, которые после дня женщин уходили далеко на край территории клаггов и поселялись на пустом месте.

В 5238 год после заселения клаггов (по нашему счету это 614975 до РХ), за луну до дня женщин, в эти места началось нашествие аммов — тех самых аммов, которым суждено было населять эту местность следующие десять тысяч лет. Несколько окраинных кланов вступили с ними в битву, но аммы были сильны и многочисленны… Много клаггов погибло в ту луну. И в день женщин к слоновьему камню собрались все клагги: старики, женщины, дети, мужчины, подростки. Если бы кто-нибудь из них умел считать, он насчитал бы четыре сотни человек. И почти столько же было аммов.

К вечеру все было кончено, не больше трети клаггов медленно уходили на север, где простирались бедные пищей ненаселенные земли. Аммы не то чтобы гнались за ними — скорее, они хотели убедиться, что клагги ушли и не вернутся больше. Теперь это была равнина аммов.

[64] Ис. 55:8.

[65] Ин. 6:37.

[66] Могу предложить читателю, к примеру, такие работы, как Allan C. Wilson, The Molecular Basis of Evolution, Scientific American, Vol. 253, No. 4 (October 1985), pp. 164—175, а также Sergey Gavrilets and Aaron Vose, The dynamics of Machiavellian intelligence, PNAS November 7, 2006 103 (45) 16823—16828, или подробное изложение этих идей в книгах Маркова и Пинкера.

[67] Термин восходит к книге Р. Докинза «Эгоистичный ген».

[68] Их потомки вследствие того же нейропсихологического механизма, называемого «стресс от скученности», до сих пор терпеть не могут давку в метро в час пик…