«Что тогда?»
«Тогда раздается сигнал тревоги, и капитан должен немедля спешить на мостик. Из света в темноту — вот где опасность. Адаптация зрения, а за это время черт знает что может произойти».
«Михаил Васильевич, а почему мы гудим через разные промежутки времени?»
«Плохая видимость, дождь, туман. Чтобы на нас никто не наткнулся. Тифоны видели на трубе? Один из них гудит».
Видела. Еще подумала: вся труба со своим корытцем в верхней части и двумя тифонами посередке очень напоминает голову в поварском колпаке, как рисуют дети или как рисуют для детей. Оказывается, это корытце — гордость экипажа: сами придумали. А то, что труба повернута не так, как у людей (конструктор решил соригинальничать) — позор, который все моряки больно переживают.
Из детства капитана. Он укачался первый раз, когда ему было восемь лет. Жили в Очакове. Дед все бродил по свету, а примерно с пятнадцатого года осел, стал крестьянствовать. Вышли с дедом в море: вода маслянистая, гладкая и всего-то легкая зыбь. А это и есть самое неприятное. Дед сказал внуку: «Не знаю, кем ты будешь, только моряком тебе не быть».
Между прочим, адмирал Нельсон тоже укачивался.
День шестнадцатый. Вошли в тропики. По спикеру объявили, что экспедиция переходит на тропическую форму одежды. Это означает майку (или рубашку) и шорты. Подумать только, что еще четыре дня назад на мне были зимняя дубленка и сапоги. Океан дыбится и пенится. На палубе влажно и тепло. В лабораторию турбулентности запрыгнула первая летучая рыбка, ее принесли к нам в каюту. Как маленькая селедка, только с двумя крылышками. Отдала ее Паке, он будет ловить на нее корифену.
Пака похож на яхтсмена — по пластике движений, по реакции. Он и был яхтсменом, занимался в клубе четыре года, позже не стало времени. Он вспоминает о яхте с упоением, насколько может быть выражено упоение у этого крайне сдержанного человека: «Яхтой хорошо управлять именно физику». — «Отчего же? Быстро строить в уме всякие векторы?» — «Нет, иметь грамотную интуицию. Это игра, и очень напряженная игра, в которой нужна холодная, расчетливая голова». В корректном человеке обнаруживался скрытый азарт. Учась в школе, он любил море и любил физику и не знал, как соединить эти две любви. Очень удивился, когда узнал, что в МГУ есть кафедра физики моря. В 1970 году снова провел год в стенах МГУ: академик Колмогоров пригласил к себе на стажировку. К тому времени он уже перепробовал множество «железок» — приборов, которые помогли бы понять, что же происходит в Мировом океане, какими процессами регулируется движение воды в нем, придумал термотрал — систему турбулиметров, защитил кандидатскую диссертацию и стал заведующим одной из ведущих лабораторий Атлантического отделения Института океанологии в Калининграде. Во ВНИРО заинтересовались его термотралом, он отправил им схему и описание. Его пригласили туда работать. «Я мог бы обеспечить себе безбедную старость. Но термотрал был уже пройденным этапом».
Когда Колмогоров сделал свое предложение, с радостью бросил «железки» — прервался, чтобы подумать кое над чем. Можно было думать целый год. Много читал. Влез в гидрофизику. Этот рейс должен быть проверкой продуманного и придуманного.
День семнадцатый. Начались ежедневные утренние планерки в конференц-зале. Вчерашний полигон отменили по метеоусловиям, но к вечеру мы должны были войти в зону хорошей погоды, так что полигон намечен на сегодня. Изучала карту рейса. На ней двумя причудливыми многогранными восьмерками, сообщающимися между собой, изображен наш маршрут. Где-то мы возвращаемся, где-то пересекаем собственный путь, ничего не поделаешь: так диктуют полигоны. На первой планерке Вадим Пака сказал: «Полигон — это нечто не имеющее границ», и фразу подхватили как шутку. А Костя Федоров даже вечером, накануне встречи Нового года, все рисовал какие-то графики и перекладывал их С места на место: «Раскладываю полигонный пасьянс». Потому что, кроме шуток, полигон должен быть обеспечен четким планом.
И вот сегодня в девять часов утра спикер: «Внимание! Судно легло в дрейф, правым бортом на ветер. Станция 424 дробь 1. Глубина 6900 метров. Можно приступать к работе». Про глубину говорят, чтобы знали, какой длины тросы опускать. Про ветер — потому что на станции можно работать только с наветренной стороны, иначе судно, которое потихонечку сносит в дрейфе, может налететь на приборы, какие «макают» гидрологи, телеметристы, акустики, турбулентщики и все остальные. Станция, то есть остановка 424-я за все время работы судна, первая в этом рейсе. Полигон методический: проверка и сдача лебедок, испытания приборов на герметичность, пробный спуск АИСТа. Первый дежурный — Олег Фионов, добродушный, спокойный «морской волк».
С первым полигоном совпала и моя первая метеорологическая вахта. Стою у борта судна и поворачиваю лицо так, чтобы обе щеки ощущали прикосновение ветра с равной силой. Многие для этой цели используют уши. Так мы определяем направление ветра, честное слово!
Снова стою у борта и пытаюсь представить, что я не здесь, на верхней палубе, а у подножия корабля, или, еще лучше, непосредственно в морской пучине — так мы определяем высоту волны.
Снова стою у борта и прикидываю, сколько примерно шагать по вертикали вон до того кумулюса[5], — определяю высоту нижней облачности.
Точная наука метеорология.
Потом делаю записи в журнале. Нужно заполнить полсотни граф: горизонтальная видимость, погода в срок наблюдения, прошедшая погода, генеральное направление плавания за три часа, барическая тенденция, балл состояния поверхности моря и т. п. Если моя наставница Валя Бурмистрова отойдет когда-нибудь от меня, я пропала.
Но зато и красивая у нас наука. Писала: жаль, не могу пока научно назвать облака. А сама думала: жаль будет, когда узнаю, как назвать научно. Но вот наука: «На вид они обычно изящные, тонкие и шелковистые и иногда походят на плюмаж или пряди волос». Это популярный справочник по метеорологии американца Форрестера. Так определяют перистые облака. А это из «Атласа облаков»: «Общие признаки облаков верхнего яруса — это тонкие, белые, высоко расположенные облака, имеющие вид волокнистого покрова, изогнутых перьев, волн или прозрачной белой вуали, затягивающей небо». Каково?
Когда входишь с палубы в каюту, первое ощущение — почти холода. Действуют кондиционерные установки. А на термометре в каюте между тем 20 градусов. Зато из каюты на палубу — запотевают очки. Там плюс 28 градусов. Тропики!
Факсимильный аппарат в метеолаборатории выдал тревожное сообщение: американцы предупреждают о тропическом циклоне. Этот аппарат пишет на ЭХБ — электрохимической бумаге. Между двумя электродами проходит искра: электрический сигнал производит соответствующую реакцию на бумаге, получаются размытые, как бы сами по себе тревожные буквы и знаки.
Уже прочтя гору всякой литературы, тем не менее спросила: «Что, будет дождь?» Юра Шишков и Валя Бурмистрова засмеялись: «Если бы дождь!» Речь шла о шторме, об урагане в районе Филиппинской впадины.
День восемнадцатый. Вчера вечером при свете прожекторов все ловили корифен. Они ходили стаей и по отдельности, рыб пять, медленно и лениво, лишь по временам совершая неожиданно стремительные движения, а затем снова возвращаясь к своей изысканно-ленивой — чему? — походке или «поплавке»? Говорят, выловленная корифена меняет свой цвет: из сине-голубой становится серой, золотистые края тускнеют. Ничего этого не видела. Пака сказал: сейчас они глупые, их надо ловить часов в пять утра. Однако глупыми были рыболовы, а не рыбы, потому что никто ничего не поймал.
Коля Рыжов, невысокого росточка, жизнерадостный (но чувствуется характер) третий штурман, демонстрировал свое хозяйство. Морской хронометр, репитер гирокомпаса, лаг (то же, что спидометр на автомобиле), электролаг, радиопеленгатор и другие приборы. О каждом приборе говорил в превосходных степенях. Правда, один был не настроен, другой не работал, третий барахлил, но все в целом вызывало огромное уважение. Особенно всякие кнопки по поводу пожара. Это самое страшное, что может случиться на корабле. Поэтому оборудована целая система предупреждений и предотвращений распространения огня. Кнопки на горизонтальных панелях, кнопки на вертикальных панелях — очень впечатляющая картина. «В прошлом рейсе, — рассказывал Коля, — у нас чуть не сгорела целая лаборатория, а ничего из этих кнопок не сработало…»
В штурманской рубке по правому борту висит стенд с флагами всех стран. Когда корабль отправляется в рейс, на берегу заказываются флаги тех стран, куда корабль должен зайти. Еще в рубке стоят этакие объемистые комоды с ящиками. В ящиках морские карты. Полагается брать карты всех морей и океанов, мало ли куда может попасть судно в силу разных обстоятельств (имеется в виду погода, обычная и политическая), но все-таки берут только те карты, которые прямо относятся к рейсу, и то места в «комодах» не хватает.
В каюту принесли стандартку, которая начинается так: «К вам, дорогие члены экспедиции, обращается экипаж НИС «Дмитрий Менделеев». Сегодня мы взаимно рады: мы — тому, что Вы на борту. Вы — тому, что Вы на борту». 18 пунктов предупреждений и запрещений, составленных хоть и не всегда грамотно, зато с чувством юмора. Первое можно оставить без внимания, а вот примеры последнего: «Не курите лежа, ибо пепел, который будет выметен из вашей каюты, может оказаться вашим пеплом», «Не пользуйтесь без пожарной надобности пожарным инвентарем, не открывайте пожарных рожков. В пожарном рожке только вода, там ничего другого нет», «На судне много разных интересных вещей, в том числе и хороших. Пусть они останутся на своем месте».
Сегодня в 20.00 открылась судовая библиотека. Проявила некоторую сообразительность и познакомилась с Галей, работающей на камбузе, а в свободное от камбуза время в библиотеке. В результате получила разрешение зайти в 19.30, пока книги есть, а посетителей нет. Удалось обнаружить «Анну Каренину», сборник воспоминаний о Тынянове и книжку Даниила Гранина о его заграничных поездках. После ужина открыла «Месяц вверх ногами» Гранина и закрыла, только перевернув последнюю страницу.
Странное чувство возникло. Вот эта книжка, отлично написанная. Привыкла к такой литературе в последнее, а точнее, в предпоследнее время. Жить осталось не так много, в лучшем случае каких-нибудь лет тридцать. Жаль тратить их на необязательные вещи, на неинтересных людей, на нелитературу или неискусство. Но в последнее время принялась не читать, в том смысле, в каком понимала этот процесс, то есть наслаждаясь языком, стилем, формой, мыслями, вложенными в произведение, а набивать свою бедную голову информацией всякого рода, тем более плохо перевариваемой, что область-то была в новинку.
Другие увлекались капитаном Куком, Васко да Гамой и Жюлем Верном с младенческих розовых десен, географические открытия были их духовным хлебом, они развивались в эту сторону. А мне бы еще и еще раз перечитывать, передумывать, пробовать на вкус, слушать звучание одной только фразы Герцена: «Цепкая живучесть человека всего более видна в невероятной силе рассеяния и себяоглушения. Сегодня пусто, вчера страшно, завтра безразлично…» Зачем меня, современного человека, живущего в темпе и ритме 70-х, одевающегося по моделям 70-х, глотающего духовную пищу 70-х, больного болезнями 70-х (болезнью спешки, болезнью стандарта), занимает не современность, а прошлый век? Может быть, меня гложет потребность выбраться из грохочущего подземного голубого поезда на поверхность, крикнуть извозчика и потащиться по тихой, заснеженной Сретенке, Кривоколенному, Хамовникам? Потребность выдернуть вилку телефона, этого чудовища, съедающего не минуты — часы нашей жизни, и послать знакомому семейству письмецо с нарочным?
Но я открываю одну книгу и читаю: «В наши дни портрет пишут за семь минут, рисовать обучают за три дня, английский язык втолковывают за сорок уроков… Словом, если бы можно было собрать воедино все наслаждения, чувства и мысли, на которые пока что уходит целая жизнь, и вместить их в одни сутки, сделали бы, вероятно, и это. Вам сунули бы в рот пилюлю и объявили: «Глотайте и проваливайте!»
Открываю другую книгу: «…В наших нравах воцарилось пошлое и обманчивое однообразие, и кажется, что все умы отлиты по одному образцу. Вежливость предъявляет бесконечные требования, приличия повелевают; люди постоянно следуют обычаю, а не собственному разуму и не смеют казаться тем, что они есть на самом деле. Покоряясь этому вечному принуждению, люди, образующие то стадо, которое называется обществом, будучи поставлены в одинаковые условия, совершают одинаковые поступки, если их от этого не удерживают более сильные побуждения. Поэтому никогда не знаешь наверное, с кем имеешь дело, и, чтобы узнать друг друга, нужно дождаться крупных событий, то есть времени, когда уже будет поздно, ибо для этих-то событий и было важно знать, кто твой друг».
[5] Куму́люс — одна из форм облаков.