Это Шамфор и Руссо. Куда же бежать, когда это про «покойные», «размеренные» века, предшествовавшие двадцатому, века, в самой медленной поступи которых поверхностному взору могла представиться возможность интеллектуальности и высокой духовности? Да и разве дело в том, чтобы бежать? По меткому выражению Мариэтты Шагинян, даже поворачиваясь назад, мы все равно смотрим вперед: на затылке у нас нет глаз. Суть, очевидно, в том, к кому и ради чего мы поворачиваемся.
Так размышляла, а сама уже откладывала и Герцена, и Пушкина, и всех любимых авторов ради того, чтобы листать подшивки «Вокруг света», справочники, брошюры, географические книги, делать пометки, выписывать факты, события, разнообразную (однообразную!) цифирь. И здесь, на судне, ведя дневник, вдруг подумала: «А где же душа, где внутренняя жизнь, где хоть какой-то полет воображения, где ассоциации? Информация, информация, информация». Объяснила это себе все той же новизной материала, новизной обстановки, необходимостью копить повседневность.
Нынче Гранин, с его настоящим писательским словом, вернул от нового к старому. Но одновременно послужил толчком, чтобы по-иному взглянуть, обдумать новое.
Два года назад читала Гете и о Гете. Старый Гете, в разговорах с Эккерманом, предстает натурой, внимательной к внешнему объективному миру. Его раздражают люди, углубляющиеся в жизнь своего «я». В то же время молодой Гете, тот, каким он является читателю в автобиографии «Поэзия и правда», точно так же углублялся в свой внутренний мир, как и те, кого он не принимал позже.
Может быть, такое развитие отчасти закономерно: первоначальная внутренняя нравственная работа затем, чтобы с тем большим вниманием и уже имеющейся подготовкой обратиться к внешней реальности?
Говорят: не судите по себе. А по кому же нам еще судить? Так или иначе каждый из нас примеряет на себя. Другое дело, сколько мы умеем, способны захватить в себя окружающего, ближнего и дальнего.
Тогда… Тогда это новое, расширившийся угол зрения, новые люди, новые проблемы — продолжение старой работы. Понять. Через них тоже понять. С новой стороны понять. Пусть пока информация. Впереди тот поразительный момент диалектики, когда количество начнет оборачиваться качеством.
День девятнадцатый. Один молодой научный сотрудник сказал, прислушавшись в кают-компании к Пакиному голосу: «Хорошо бы выработать такой начальственный тембр, такие значительные интонации, такую весомую медленность. Интересно, он с женой тоже так говорит?» А неправда. Есть значительность. Пакины слова действительно весят, но не оттого, что он старается, а от веса заключенных в них мыслей и фактов. И ни грана начальственности.
Шел дождь. Мы никак не могли найти места на палубе, где бы нам не лило за шиворот. Пака сказал: «Мои ребята начинают уставать». — «В чем это выражается?» — «Раньше работа сопровождалась травлей, теперь они замолчали». Его отряд прибыл во Владивосток за месяц до начала экспедиции, и все-таки времени на наладку оборудования не хватило. Они вернулись из предыдущей экспедиции в мае, в июле прибыли контейнеры со всей аппаратурой, дальше пошли отпуска, а на ноябрь уже был назначен новый рейс. Двое устали до такой степени, что попали в больницу с расстройством нервной системы. Сейчас они снова все вместе. «Я считаю самой большой удачей, что удалось сплотить этих ребят, что есть коллектив, на который можно опереться. Они понимают меня, я — их, и это счастье. Потому что когда возникает непонимание, начинаются разногласия, хоть бросайся головой в кильватерный поток».
Пака показал свое новое детище, которое придумал вслед за термотралом, — гидротрал. На деревянном щите раскинулось черное гладкокожее чудовище, этакая гигантская змея, — кабель с торчащими там и сям отростками (датчиками). «Вы ведь уже применяли свой гидротрал в предыдущем рейсе, чем же отличается этот рейс?» — «Тем, что там у нас все затекало, а здесь еще ничего не затекло». Шутка. («Затекает» — это когда в кабеле или приборе обнаруживается крохотная дырочка, туда попадает вода, и все пропало, эксперимент пошел насмарку).
Пака «макает» свои приборы четвертый год. Его занимает турбулентность не как физическое явление само по себе, а как механизм перемешивания воды в океане. Если в этом рейсе он получит результаты, на которые рассчитывает, они будут уникальны. «Надо обладать фантазией и способностью отбросить общепринятое, общеупотребимое. И еще — ставить перед собой невыполнимые задачи, тогда можно чего-то добиться».
На столе в его каюте томик Хемингуэя на английском. Любимый рассказ — «Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера». Он читает его, желая «вобрать в себя», как он выразился, чтобы почувствовать язык. Хочет купить в Австралии дротик. «Зачем?» — «Научусь метать». — «Зачем?» — «Низачем. Приятно уметь многие вещи».
Слева по борту и сзади у нас Филиппинские острова. В бинокль видны силуэты пальм. Мы ушли из Филиппинской впадины, не проведя работ, которые намечались по плану, потому что туда подошел тот самый циклон, о котором предупреждал нас американский Центр погоды флота. Мы хотели пройти в море Сулавеси и переждать там тайфун, чтобы затем все-таки «сбегать» во впадину. Но пока остались в Филиппинском море, так как циклон остановился и не распространяется дальше. Играем с ним в салочки.
День двадцатый. Пришла радиограмма из Австралии от профессора Радока, который собирался плыть с нами в Коломбо. Он сообщает, что его участие в экспедиции сомнительно (ведь мы задержались с отплытием), но что девяти советским ученым заказаны билеты на самолет в Аделаиду, где должен состояться советско-австралийский научный симпозиум.
Говорила с Ларисой Анатольевной Пономаревой, начальником биологического отряда. Снова поток информации. Лариса Анатольевна занимается экологической физиологией. Ее «рачки», как она любовно называет планктон, днем опускаются метров на четыреста, и, если доставать их в это время, они быстро погибают от разности температур и давления. А ночью они сами поднимаются на поверхность, очевидно за пищей, и поскольку делают это медленно, то успевают приспособиться. Поэтому ее время работы — ночь. Лариса Анатольевна собирается изучать, как ведут себя «рачки» в менее соленой среде, чем океан, чтобы узнать, смогут ли они жить, скажем, в Черном море, ибо это возможная пища не только для рыб, но и для людей. Количество белка в мире ограничено, две трети населения земного шара, по данным ЮНЕСКО, недоедают, морской белок может в этом смысле явиться спасением, тем более что он очень питателен.
Лариса Анатольевна живет в лоцманской каюте, на самой верхотуре: «Я люблю здесь жить, здесь самое спокойное место на корабле». Плавает с 1938 года, на одном «Витязе» ходила в море пятнадцать раз.
День двадцать третий. Первая ночная вахта. Собственно, сюжет ее заключается в обычных измерениях и записях. Но ночью! Полагалось лечь спать пораньше и встать по будильнику в начале третьего, чтобы к трем часам ночи (девять утра по Гринвичу) все закончить. Однако чувствовала возбуждение — решила совсем не спать. Ночь и в самом деле была необыкновенная. Темная, без луны, с прогалинами звездных пространств. То и дело проносились низкие черные тучи — кумулонимбусы, из которых проливался дождь, и они уносились дальше. Полыхали зарницы, сначала неблизко, а после прямо над головой, только беспредельно высоко.
После полуночи несколько туч по левому борту осветились тусклым серым светом: взошла луна, уже несильная, ущербная, и все никак не могла пробиться к нам, к судну. Все, до того бывшее в смятении, в движении, вдруг остановилось и замерло, и долго-долго не менялась картина неба. Наконец луне удалось явить свой увядающий лик; и стылая серебряная дорога заблестела от нас к горизонту.
Сидела в плетеном кресле одна. Одна во всем подлунном мире. И в голове плавно покачивались невесомые, необязательные лодки-мысли. Звезды, океан, Вселенная просачивались, казалось, через поры.
«Уйду дорогой странствий», — сказала однажды дома. Давно. Не думала, не гадала уходить этой дорогой. Сказала и сказала. Просто так. А надо же — странствую и начинаю ощущать это свое странствие, вкус и смысл его, ощущать подсознанием, но, может быть, это и есть самое счастливое из всего, что дается нам.
У знаменитого исследователя Уиллиса, который не раз пересекал океан в одиночку (последний раз его яхту «Малышка», как известно, обнаружили советские моряки, но уже без хозяина на борту), так вот, у Уиллиса прочла: «Мы в этом мире все мечтали, но лишь немногим смельчакам дано осуществить свои мечты… Поройтесь-ка у себя в душе, и вы обнаружите, что тоже мечтали о таком плавании, даже если ни вы, ни ваши ближайшие предки никогда не выходили в море. Когда-то, может быть, много веков назад, у ваших праотцев была такая мечта, вы унаследовали ее, и она у вас в крови — будь вам 12, 70 или 100 лет, — ибо мечты не умирают!»
А может, и верно?
День двадцать четвертый. «Михаил Васильевич, идемте загорать». — «Спасибо, пока не могу, надо взглянуть, как идти в Австралию». — «Можно мне с вами?» — «Пожалуйста».
Пришли в штурманскую рубку, капитан разложил морские навигационные карты, склонился над ними. «Одна карта не похожа на остальные, сверху на ней написано: Океанские пути мира». Это приложение к большому голубому тому под тем же названием. В нем рекомендации для прохода из одних мест в другие — оптимальные варианты, как нынче говорят. Скажем, нам надо бы идти через Молуккское море, затем через море Серам и море Банда. Но капитан смотрит в одну карту, другую, что-то записывает своим прекрасным четким почерком на листочке бумаги (заметила, что у капитанов, штурманов, метеорологов — вообще у всех, кто имеет постоянно дело с записью цифр, особенно изящные почерки), хмурится, задумывается. «Что, Михаил Васильевич?» — «Да не хочется идти этой дорогой… Тут меня привлекает один проливчик…» — «Этот? Дампир?» — «Нет, другой, Сагевин». — «Но этот же шире». — «Там мели, а Сагевин достаточно скалистый. Правда, смотря в какое время суток мы туда попадем, ночью там опасно… Посчитаем: утром тринадцатого пересечем экватор, оттуда 90 миль, это шесть часов пути, значит, пройдем его в светлое время». Капитан уверенно записывает наставление штурманам, а я записываю, что пройдем между островами Буру и Сарам и войдем в пролив Манила четырнадцатого утром.
Капитан разрешает взять в каюту том «Океанские пути мира», а заодно «Лоцию Австралии». Целый день не отрываюсь от них, находя неизведанное доселе наслаждение в описаниях морских дорог. Но ведь и сами морские дороги явились в своей реальности внезапно, по сути ошеломив настолько, что даже не испытываешь ошеломления.
«При плавании в водах Филиппинских островов в дождливый сезон следует соблюдать большую осторожность, так как здесь можно встретить плавающие крупные деревья или их обломки; особенно много плавающих деревьев встречается у южного берега острова Лусон. Иногда группа плавающих обломков деревьев имеет вид островка».
Это «Предупреждение» к рекомендуемому пути, но, слева богу, это не про наш сезон. Дальше описание самого пути:
«Сначала надо идти через Южно-Китайское море до пролива Миндоро, проходя при этом в 4-х милях к W от мыса Калавите. Затем нужно следовать через проход Апо Восточный в море Сулу. Затем надо идти через море Сулу до пролива Басилан, проходя при этом между островами Куйо и банкой Салтан, к востоку от скал Сомбреро и в 6-ти милях к W от острова Ногас. Банку Санта-Крус, расположенную в проливе Басилан, можно оставлять и к северу, и к югу, однако рекомендуется пользоваться проходом, пролегающим к северу от этой банки…» И так далее.
В этом наставлении, родившемся в результате многих и многих плаваний, благополучных, рискованных, опасных — всяких, есть нечто очень человеческое, даже, я бы сказала, мужское. Когда мужчины, прошедшие путь, предупреждают других мужчин, только еще отправляющихся в дорогу.
День двадцать пятый. Сегодня «погружается» Пака. С утра в лаборатории тишина, но чувствуется, что это напряженная, нервная тишина. Кабель лежит на палубе один, потускневший и вялый. Присматривать за ним оставили дежурного Василенко, но можно было и не делать этого. Той жизни, той ленивой неги, таившей в себе скрытую энергию, что ощущалась, когда увидела в первый раз это гибкое животное, не было и в помине. Но, может быть, он только притаился — этакая мимикрия перед решительными событиями.