Журнал «Юность» №06/2020: читать начало книги онлайн

Гермак Садулаев

Родился в 1973 году в селе Шали Чечено-Ингушской АССР Учился в Грозном, затем на юридическом факультете в Ленинграде. Автор книг «Одна ласточка еще не делает весны», «Таблетка», «Я – чеченец!», «Шалинский рейд» и многих других. Финалист премии «Русский Букер».

После боя

В начале августа 1942 года мы отступали сначала в донских, а потом в Прикубанских степях. Жара стояла сухая и ломкая. Грозы все отгремели в июле. Тогда шли ливни, грязи было по колено, а мы лежали на оборонительном рубеже у Ростова. Теперь Ростов взяли немцы, мы катились и катились на юго-восток. Но прикрывая организованный отход частей Южного и Северо-Кавказского фронтов, то и дело контратаковали. Те же самые позиции контратаковали, которые еще вчера были нашими, подготовленными для обороны, и на которых остатки беспорядочно текущих в тылы разбитых воинских подразделений не смогли удержаться. Вот так и на Маныче была линия обороны 102-й стрелковой дивизии 37-й армии генерал-майора Козлова, была, да вся вышла. Как и 102-я дивизия. О эта магия слов! Дивизия! А раз дивизия, то получай по пехотному уставу десять километров фронта. А в дивизии триста штыков. Две роты – вот и вся твоя дивизия. Немытые, неетые, беспатронные. Да их сбить хватило бы и одного румынского батальона. А на них катится танковая дивизия СС «Викинг». Дивизия на дивизию. Все по-честному.

У немцев тоже такое бывало. Под Москвой, зимой 1941-го, когда в ротах оставалось по пять человек. Мы взяли в плен гауптмана, он командовал полком. Ему приказали силами своего полка контратаковать наш танковый полк, занявший разъезд. А у гауптмана в полку сорок семь полумертвых обмороженных гренадеров. Вот и весь полк. Однако приказали, он исполнил приказ. До танкового полка он, правда, добраться не смог. Мы в боевом охранении стояли. Тридцать пять убили. Двенадцать взяли в плен. Своих вообще никого не потеряли. На войне все очень странно происходит. И есть две войны, я это давно понял: одна война та, в которой большие начальники в штабах рисуют на картах стрелки. У них полки, батальоны, дивизии, бригады. А другая война та, в которой на земле убивают друг друга люди. Одни называются батальоном, а другие корпусом, но не всякий корпус сильнее батальона. Они там, в штабах, вроде бы и знают, сколько живых штыков. Знают, но не очень об этом думают. Дивизия, говорят.

Видели мы эту дивизию. 102-ю стрелковую.

На рассвете под прикрытием утреннего тумана мы, вместе с казаками из 17-го кавалерийского корпуса, вместе с остатками 102-й дивизии, контратаковали позиции немцев у Маныча и достигли тактического успеха, выбив немцев из траншей. На самом деле мы понимали, что нас встретило всего лишь боевое охранение, а дивизия ушла куда-то на Сальск. Если они развернутся или пришлют самолеты или другая часть пойдет, то мы не удержимся. А удержимся – так попадем в окружение. Потому что дымы боев, как черные стяги ада, реяли уже далеко за нашими спинами.

Спрыгнул в траншею и увидел сержанта Литвинова из своей разведроты. Сержант своим намоленным трофейным ножом вскрыл банку тушенки и с того же ножа ел. Я вспомнил, как полчаса назад в двух шагах от меня Литвинов заколол худого немца в очках. Немец замешкался, меняя обойму. Сержант прыгнул к нему, сильным ударом правой руки вогнал лезвие между ребрами, сделал широкое вращательное движение рукояткой, расширяя рану, и вынул нож. Кровь хлынула, Литвинов оттолкнул немца ногой и побежал дальше.

Я посмотрел на нож. Меня передернуло. Литвинов заметил судорогу моих плеч. Сказал:

– Да что такого? Я же обтер.

Протянул мне банку.

– На, поешь.

Я покачал головой. Присел на деревянный ящик из-под гранат. Приставил рядом с собой к стене траншеи винтовку. Достал папиросы и закурил.

– Не могу понять, как ты, Литвинов, вот так спокойно жрешь. С того же ножа, которым только что убил человека. Ты, Литвинов, наверняка садист. Хорошо, что сейчас война. А в мирной жизни кем бы ты был? Преступником?

Литвинов поднял указательный палец левой руки и сказал:

– Но-но, сержант Хасуев! Во-первых, не человека.

А немецко-фашистского врага. Во-вторых, человека прирезать ничуть не сложнее, чем кабана. Иногда кабана сложнее. Вот ты, Хасуев, резал свиней?

– Я мусульманин. Нам свиней нельзя.

Литвинов рассмеялся.

– Какой же ты мусульманин? Когда ты коммунист.

Я вздохнул.

– У нас все так. И коммунисты. И мусульмане.

– Что, и молятся?

Я ответил уклончиво.

– Кто как. По-разному. Но свинину никто не ест.

– Это зря. Свиное мясо самое вкусное. Нежное. И, если подумать, сало. Где же еще взять сало, если не от свиньи? А без сала какая жизнь? Но вопрос не в том. Ты же вроде не городской. Если не свиней, то коров, наверное, резал. Баранов?

Я вспомнил дядю Ахмеда, к которому наша семья всегда стыдливо приводила скот на забой. У нас никто, включая моего отца, не мог даже курицу зарезать. Ничего не ответил.

Литвинов доел тушенку, обтер нож о промасленные и забрызганные кровью форменные штаны, спрятал в ножны, подвешенные к ремню. Выпил чего-то из фляжки. Судя по всему, не воды. Уселся поудобнее. Видимо, сержанта тянуло поговорить.

– У меня был хряк. Звали его Тимофей. С именем у хряка произошла поучительная история. Сначала я назвал его Навуходоносор. Хотел повыделываться, что я умный, грамотный, книги читаю и знаю много слов. Ну, значит, откармливаю я кабанчика. Но не станешь же всякий раз кликать животное Навуходоносором? Я сокращенно, Оська. Он стал понимать имя, отзываться. А мне потом жена сказала, что Ося – это уменьшительное имя от Иосифа. Ну и, сам понимаешь. Я чуть не умер от страха. Вовремя сказала. Можно сказать, спасла меня. Пришлось срочно переименовывать. Как можно непохожее. Назвал Тимофеем. Кабанчик сначала удивлялся. А потом и к новому имени привык. Вообще, я думаю, что слов они не понимают. Но откликаются на звук твоего голоса и на разные настроения. И потому понимают человеческую речь. Не дословно, но общий смысл вполне. Сделали мы ему, Тимофею, операцию, колхозный специалист делал. В общем, отрезали причиндалы. Стал он мягкий, ласковый. Меня очень любил. Вырос с теленка, а бегал за мной по станице, как пес. С руки ел. Хрюкал. А как радовался, как радовался, как только меня увидит! Я его и не запирал даже, он на крыльце спал, чтобы, значит, как только я выйду на баз, первым меня увидеть. Но пришло время. Я мог бы отдать его мяснику живым. Но это было бы нечестно. Так я бы его предал. В чужие руки. Как Иуда Христа. Я почуял, что должен сам это сделать. А свиньи, они очень умные. Мне кажется, он загодя все понял. Когда я разложил инструменты. Он подошел ко мне, приласкался. И смотрит, глаза в глаза. И я читаю, в глазах: давай, Петр. Если такая моя судьба. Только сделай это сам. И… постарайся… чтобы… чтобы не очень больно…