Журнал «Парус» №87, 2021 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Как относятся более взрослые авторы к молодым? Есть ли «возрастной» творческий конфликт?

Дмитрий Лагутин:

— Совру, если скажу, что нет — но лично я (возможно, ввиду удаленности от столичной «тусовки») с подобным сталкивался редко, а если и сталкивался, то обходилось «без травм». Да, регулярно приходится наблюдать… даже не творческий возрастной конфликт, а просто возрастной — и его легко можно представить в любых, самых далеких от творчества, декорациях. Человеку с опытом кажется, что он — через призму своего опыта — может направить «племя младое» по верному пути, а племя как раз занимается формированием собственной призмы, которая в итоге может оказаться более удачной геометрически — и через которую оно, повзрослев, будет учить следующее поколение. Надо прислушиваться друг к другу, помнить, что «все старые были молодыми, все молодые будут старыми», но при этом доверять своей интуиции.

Ольга Давыдова, МГИК, 5 курс, «Литературное творчество»:

— Дмитрий Александрович, если верить доступной о Вас информации, Ваш путь к литературе был тернист и не быстр (любовь к чтению то пропадала, то вновь появлялась), а в ней — неоднороден и крайне разносторонен, поскольку в Вашем творчестве имеют место и фантастика, и детская проза, и научные статьи, и даже стихи. Скажите, оглядываясь на свои юные годы, не жалеете ли Вы, что не прониклись миром литературы в целом чуть раньше? И как бы Вы ответили ребёнку (или даже подростку) на вопрос «Для чего вообще нужна литература»?

Дмитрий Лагутин:

— Спасибо за вопрос. Как показывает практика — и блокноты, исписанные угловатым подростковым почерком, — нелюбовь к чтению не мешает любви к сочинительству. А в результате соприкосновения этих двух элементов в ясное брянское небо бьют гейзеры наивных, косолапых, а порой и прямо глупых текстов — охота за которыми ведется по закоулкам флэшек и жестких дисков до сих пор. Поэтому — нет, я ни о чем не жалею: проникнись я миром литературы (сейчас имею в виду сознательное написание художественных текстов) раньше, для отлова дурацких напыщенных виршей приходилось бы снаряжать полноценные отряды — а так я и один справляюсь. Если же говорить о неосознанной тяге к творчеству — без самокоронаций и бейджиков с сакральным «писатель» — то мне повезло понемногу писать практически во все периоды своего взросления, отвлекаясь то на одно, то на другое, и, как следствие, не насыщая процесс излишней помпезностью. И да, мне посчастливилось так глубоко нырнуть в чтение в детстве, что никакие последующие всплески глупого бунта и равнодушия не смогли, слава Богу, пересилить воздействие былого опыта. Неоднородность же творчества вообще мне видится плюсом — это позволяет не зацикливаться, дает — за счет «переключения» — ощущение разнообразия деятельности. Если же говорить о том, для чего вообще нужна литература… Сперва я хотел процитировать Достоевского, сказавшего, что «перестать читать книги — значит, перестать мыслить», но ребенка — и тем более подростка — такой формулой, конечно, не замотивируешь, а потому придется скрипеть извилинами. Поскрипев, робко предлагаю два ответа:

— Дорогой ребенок, чтение книги — пропущенное через мысли, эмоции и воображение — создаст нечто только твое, лично твое, чего нет ни у кого другого. В то время, как мультики, например, все смотрят более или менее одинаково.

И:

— Дорогой подросток, пока ты не укатился на своем скейтборде, скажу тебе, что люди, которые читают книги, всегда будут управлять людьми, которые смотрят телевизор. Или Ютуб. Или Тикток. Йо.

Но, конечно, какими-то универсальными ответами столь сложный вопрос не закрыть.

Андрей Владимирович Шурыгин, г. Йошкар-Ола, Национальный музей Республики Марий Эл им. Т. Евсеева, филолог, редактор, экскурсовод, старший научный сотрудник:

— Рассказ молодого писателя Д. Лагутина «Спица» произвёл первое впечатление как рассказ с ярко выраженной лирической направленностью. На первый взгляд кажется, что сюжет довольно романтический — коллективное рисование пейзажа «Осенняя дорога» студентами-художниками под руководством преподавателя, «высокой и тонкой нашей Галины Игоревны по прозвищу Спица» на лоне самой природы представлен просто, непосредственно, как-то даже незатейливо. Но очевидно, что в этом кроется какая-то особенная лирическая глубина. При этом примечателен художественный приём писателя: диалоги лирических героев перемежаются красивыми описаниями зарисовок природы, а образы этих героев, в первую очередь главной героини — Спицы, на мгновение словно сливаются с самой природой, люди становятся частью природы, которую будут сами запечатлевать на холсте. Понравился образ главной героини, в него даже невозможно не влюбиться, она словно учит своих подопечных в самом некрасивом и не выдающемся на вид пейзаже видеть что-то особенное, незаметное глазу обывателя и изображать это на холсте. Велика её заслуга в эстетическом воспитании своих подопечных, что отмечает и сам герой, от лица которого ведётся повествование: «Спица все это знала, она вела нас по пути собственных впечатлений. Раньше я считал, что лучшие ее картины висят в музеях. Теперь мне кажется, что свои лучшие картины она написала внутри нас». Автором даже выведена особая философия одного из цветов: «Серый оказался цветом, выходящим за рамки привычного спектра. В серой дали были тишина и ожидание, в ней были будничность и грусть, в ней были неудовлетворенность и неустроенность, отсылавшие к чаяниям и надеждам». На мой взгляд, красиво и лирично изображён и сам процесс рисования молодыми художниками, хотя в литературном плане во всём тексте автор не скупится на использование различных изобразительно-выразительных приёмов. Здесь есть и красивые развёрнутые метафоры с элементами гипербол («мы сгруппировались и многоруким, многоголовым чудовищем вывалились из парковой калитки», «небо и земля смотрели друг в друга молча и пристально, лицом к лицу, образуя шатёр или грот», «редкие березки, скинувшие уже листву и сиротливо жавшиеся друг к другу» и др.), сравнения («серое, с перекатами, небо — широкое и похожее на озерную гладь», «призрак фонтана» и др.), эпитеты («золотое царство», «унылый серый пейзаж», «серое, будто заштукатуренное небо»). Ключевым моментом в рассказе, передающим его идейность и настроение, мне кажется, является следующее предложение: «Непостижимым образом тихий серый пейзаж вошел в нас и затаился, он жил где-то в глубине сердца, в памяти, в творчестве — незаметный, но и незаменимый. В какой-то мере этот пейзаж влиял на наш внутренний мир, храня в нем тихий, спокойный уголок, в который ничему постороннему не было входа».

2. В рассказе «Дядя Север» писатель Д. Лагутин проявляет себя как мастер жизненных историй, в которых подмечаются мельчайшие психологические детали, ведущие к определённым размышлениям и выводам о характерах героев. Прочитав одно из интервью писателя, узнаёшь, что для автора этот рассказ является «одним из самых любимых» им написанных рассказов. Представление разыгравшейся семейной драмы поначалу кажется фатальным — отец главного героя к своему брату относится с прохладцей, порой несерьёзно и даже бестактно! При этом при прочтении даже и не сразу поймёшь причины такого отношения между двумя родными людьми, на этот вопрос автор не даёт однозначного ответа. Впечатлила сцена похорон отца героя: образ отца как будто оттенён, даже несколько мифичен, всё внимание читателя должно быть сконцентрировано на дяде Игоре, что и ощущаешь при первом прочтении: «На похоронах дядя был молчалив и угрюм. На бледное, сухое лицо отца смотрел с каким-то недоумением, растерянно. Подошел к гробу, постоял молча, коснулся холодной руки, что-то пробормотал из-за седой бороды. Отошел, ссутулившись». Впечатляет и сам начальный образ дяди Севера: «густая черная борода, косматые брови, огромные руки и зычный бас». Не менее интересен и сам образ севера в рассказе, кажущийся загадочным, мифическим, особенным: «Север — чудный, далекий — казался нам удивительным, небывалым, фантастическим краем. Там жили приключения и загадки, туда отправлялись самые смелые, самые мужественные, самые ловкие, они создавали там свое, особое государство, живущее по своим, особым законам, о которых здесь знают только из книг». Этот образ как своеобразный лейтмотив встречается по всему ходу повествования («а я грезил севером», «хвойные леса, заснеженные поля, фантастические виды неба, собаки, несущие за собой упряжку» — со страниц «буквально веяло холодом» и др.). И заметно, что образ севера становится философским, нарицательным, а главный герой связан с ним нераздельно («север жил в нём»).

Являются ли образы Спицы и дяди Севера в Ваших одноимённых рассказах прототипами реальных людей?

Дмитрий Лагутин:

— Большое спасибо за такой развернутый отзыв. Прообразом Спицы стал руководитель изостудии, которую я посещал в детстве — Галина Ивановна Добренькова, очень сильно повлиявшая на всех воспитанников студии, заложившая серьезный эстетический и культурологический фундамент. От воспоминаний о ней я оттолкнулся, садясь за написание рассказа — но только оттолкнулся, потому что в итоге Спица стала более или менее самостоятельным персонажем, пусть и построенным на некоторых собирательных чертах «идеального» (лично для меня, конечно) преподавателя (совсем недавно, перечитывая любимые книги детства, с удивлением осознал, что наделил Спицу чертами Мэри Поппинс, истории о которой произвели на маленького Диму огромное впечатление). Что же касается Дяди Севера, то это персонаж сугубо вымышленный — и, как и Спица, в каком-то смысле для меня «идеальный». Я писал рассказ на конкурс о севере — но так как на севере не был и сказать о нем мне, по сути, нечего, то и решил вместо того, чтобы в тексте «ехать» на север, «привезти» север к себе — в виде персонажа, который воплощал бы чудесный край лично для меня и с которым — это я понял по ходу написания — я бы сам хотел быть знаком в детстве.

Ильнара Ирековна Канеева, Пензенский колледж искусств, преподаватель русского языка и литературы:

— Прочитала рассказы молодого талантливого писателя Дмитрия Лагутина. Хочу отметить, что сюжеты рассказов просты, хороший стиль изложения, читается легко. Я бы хотела выделить два рассказа, которые меня затронули: «Дядя Север» и «Спица». Это душевные, яркие и жизненные рассказы. А каждый рассказ — это история.

Я немного познакомилась с биографией Дмитрия Лагутина. Узнала, что он, как и я, родился в 1990 году. Окончил факультет юриспруденции. В настоящее время работает юрисконсультом в сфере строительства. И я бы задала ему следующие вопросы: что побудило Вас начать писать? Во сколько лет начали писать?

Дмитрий Лагутин:

— Спасибо за отзыв. Писать я начал годам к одиннадцати-двенадцати — во всяком случае, в этом возрасте написан самый ранний из осевших в ящике стола текстов. Что же побудило… Мне импонирует подход Гилберта Честертона, сообщившего в «Автобиографии», что во время самых ранних детских игр он «писал детективы прежде, чем научился грамоте». Я же в играх провел все свое душистое, одноэтажное детство — и кто знает, может быть, многочасовые забеги «Казаков-разбойников» и детальные планы захвата соседней улицы могут считаться первыми литературными опытами.

Оксана Евгеньевна Головизнина, г. Иваново, преподаватель:

— Прочитала рассказ Дмитрия Лагутина «Дядя Север». Впечатление благостное. Больше всего порадовала речь, или, точнее, наречие. Произведение начинается с детского восторга и удерживает его на протяжении всего повествования. У меня маленькая дочь, и все сказки я для нее начинаю со слова «Однажды…». В рассказе «Дядя Север», в знакомой для меня по жизненной ситуации манере, автор интригует словами «Как-то раз…». Для меня это прозвучало как кодовое слово, которое удержало внимание, затянуло, и рассказ был «съеден с большим аппетитом». Спасибо автору, и самые искренние пожелания творческих успехов!!!

Дмитрий, кого из русских классиков Вы обожаете, кем зачитываетесь с упоением, но не считаете своим «учителем»?

Дмитрий Лагутин:

— Спасибо за добрые слова. Любимые классические авторы — если говорить о русской классике «первого эшелона», о «первопроходцах» — это Чехов и Шмелев. Хочется верить, я смог чему-то у них поучиться — и учусь до сих пор. Зачитываюсь, но учителями не считаю… Если говорить об ученичестве сугубо литературном — а не как таковом — то я, вероятно, назову Достоевского. При осознании грандиозного, недосягаемого величия «православного Данте», чисто в литературном плане, в плане подхода к пространству художественного текста, мне методы и подходы Федора Михайловича не близки (звучит, вероятно, весьма дерзко, но на деле ситуация прямо обратная — читая Чехова или Шмелева, я загораюсь желанием писать так, как писали они, а при чтении Достоевского — даже при невозможности оторваться от книги под угрозой страшного недосыпа, опоздания на работу и последующего увольнения — такого не происходит.

Галина Васильевна Епифанова, г. Пенза, Пензенская областная библиотека для детей и юношества, библиотекарь группы комплектования фондов:

— После прочтения рассказа Дмитрия Лагутина «Дядя Север» остались очень спокойные приятные ощущения. Немного грустно за «дядю Севера» на протяжении всего повествования. Мне он показался очень одиноким человеком. Увлеченным своим делом — Севером, но очень одиноким. В конце повествования грусть становится светлой: маленькая фотокарточка всегда будет напоминать о старшем брате, о его братской любви, несмотря на то, что его уже нет в живых.

Дмитрий Лагутин: