Весь его инвентарь еще молчит. Звук тянется откуда-то из межреберной глубины, выпрыгивает из глотки и рассеивается по комнате. Комната – это звук. Люди в комнате тоже звук. Пространство сужается и вибрирует. Когда шаман пересекает комнату размашистыми шагами, бубенцы на щиколотках идущего продолжают его рассказ.
Внимание входящих привлекает свисающая с потолка трехметровая лампа-медуза, что бросает мягкий свет на отстраненное лицо певца. Он похож на отшельника, одиночку: в его глазах и в его голосе пульсирует океанской глубины тоска и смирение с бездной и беспомощностью перед ней.
Звук, что тянется из глубины и выпрыгивает из глотки Володи, задевает во мне струны. Я хочу плакать. Он рассказывает мне об отречении от самого себя, о том, что все, чего я достиг и достигну, – иллюзия и прах. Говорит о тьме, по которой он бродил в одиночестве. О безлюдной и бесчеловечной пустыне, где будут все. Какого черта он там искал, я не знаю.
Завариваю молотую арабику в турке – утро. Август. Небо затянуто тучами, верхушки сосен вдали слегка раскачиваются, как в танце. За ними – деревня, откуда тропа ведет к железной дороге, там сейчас, наверное, гремит поезд. За дорогой спрятано поле, вытянутое и прозрачное, как блюдце. Там в небе рассыпаются крики птиц. Поле, где я сидел в одиночестве и ничего не искал…
Стемнело давно. Была тихая ночь в провинциальном городе. Спящие пятиэтажки смотрели во мрак двориков квадратными зрачками оконных рам и моргали ламповым светом. Там, где за окном горел свет, продолжалась чья-то жизнь, чья-то маленькая интимная история, крошечная квартирная вселенная.
Мне приспичило разоткровенничаться едва знакомой женщине. Кажется, я ей нравился, но это мало меня интересовало в ту тихую летнюю ночь. Я признался ей, что у меня была глупая амбиция: стать гением.
В этой мысли было что-то непоправимо-подростковое, слишком резкое и даже мелководное. Как признаться, что хочешь быть самым желанным и сексуальным, самым альфа-самцом. То же ведь раздутый инстинкт. Хочется доминировать в человеческой стае. Только аргументы другие: вместо физики и химии и самого большого полового агрегата – самый проницательный глубокий и тонкий ум, создающий невероятные артефакты. И чтобы ими все восхищались.
В школе с однокашниками мерились новыми моделями Sony Ericsson, самыми широкими рэперскими джинсовыми «трубами» и самыми запоминающимися днями рождения: с пейнтболом (если у родителей хватало бабла).
Повзрослевшим подросткам втюхивают новые иномарки и квартиры в элитных районах Москвы. Еще нужно завидовать тем, у кого самый захватывающий досуг, самые классные путешествия. Думаю, вы улавливаете мысль, она проста: мы делаем все это, чтобы казаться кем-то, но не быть. Флакон без духов.
Общество больно стремлениями и стимулами, а огня внутри нет. Ницше предвидел der letzte Mensch – последнего человека, не способного на великие дела. («„Счастье найдено нами“, – говорят последние люди, бессмысленно моргая».)
Курсе на втором университета поиски привели меня к книге «специалиста по гениям» Малкольма Гладуэлла, в которой тот свел феномен гениальности до простой арифметики – 10 тыс. часов. Именно столько времени занятия своим делом, по мнению автора, потребовалось гениям, коих он определил таковыми, для рождения знакового труда.
Гете работал над 500-страничным «Фаустом» шестьдесят лет. Ницше наплодил все свои трактаты лет за десять, к сорока пяти он уже сошел с ума, Эйнштейну было двадцать шесть лет, когда он опубликовал теорию относительности, сделавшую его знаменитым. Лермонтов умер в двадцать шесть.
Думаю, вы уже поняли, к чему я клоню. Автор теории «Черного лебедя» Нассим Талеб находил чтение автобиографий успешных людей делом бесполезным. Поскольку все в этих рассказах подчинено единой логике – становления знаменитости. История успешного человека становится мифом, где он полубог, преодолевающий трудности на пути и достигающий цели.
Все другие, кто делали то же самое, в ту же эпоху, в тех же обстоятельствах, но не добились однозначного заметного успеха, упускаются из виду. Этим другим те же самые качества и окружение не помогло или помогло в меньшей степени. Чем тогда является гениальность и успех, как не подарком капризной дамы, общественного мнения?
Мы читаем автобиографии успешных людей, чтобы понять, как они это сделали, а на самом деле в этих кладовых нет ничего, кроме их частного фамильного герба, истории болезни индивида. Глупо изучать особенности этого существа в отрыве от сообщества, что и создало Франкенштейна.
Можно научить рисовать пейзажи, воспитать военнослужащего, обучить юриспруденции и медицине. Но не успеху в социуме. Это квантовая пустота. Отсутствие фокуса на предмете, рассеянность мысли ставит ее в зависимость от множества внешних стимулов.
Вы встаете на лыжи тысячи раз, и этот навык закрепляется в мозгу. Но если интеллект не находит приложения к реальности, он начинает набухать, как пузырь, думая, что он растет, на самом деле просто навариваясь воздухом. Пирожок без ничего… Мы пытаемся унифицировать какие-то неведомые явления типа успеха или счастья, толком не зная, что это вообще за звери и где они водятся. На самом же деле мы попросту не знаем, чего мы сами хотим. И это не моя проблема, а Ваша, уважаемое общество.
Последовательность губительна для бурного роста, особенно в начале пути. Привычка начинать с начала мешает дать резкий старт, завести свой креативный движок.
Прикольнее ворваться где-то посередине процесса и разрулиться по принципу: «Сначала ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет».
Собрать пазл кусками, начиная с того, который поярче, переходя затем к тем, что дают разгадку для первого. Вместо того чтобы спотыкаться о «введение», «вступительное слово» и прочую голодную трясину.
Экспериментальный подход сильно динамичнее тепличных ростков и честнее. Единственный минус – взрывоопасность. Но при всех прочих равных ценность подхода явно недооценена.
К тому же у тепличных ростков рисков не меньше. Главный из них: не созреть или переспеть и так и не стать ярким плодом. Да и успех в тепличных условиях не гарантирует провала и гибели при выходе в открытую динамичную среду, царство волатильности и капризного случая.
Как-то я чуть не посетил Прибалтику, которая теперь спешит оказаться в авангарде антирусской политики. Добраться до прибалтов решили транзитом через братскую Белоруссию, но та не отпустила: при посадке на поезд до Минска выяснилось, что я забыл дома загранпаспорт и не мог выехать по российским документам дальше Белоруссии.
– Эх, значит, за границу не попадем, – раздосадовалась моя спутница, отказывая в субъектности соседней стране.
Но от поездки отказываться не стали. С билетами до Минска мы добрались до приграничного с Польшей Бреста. Проводник пару раз находил нужным уточнить у меня:
– А какой у вас конечный пункт назначения?
– Брест, – спокойно отвечал я.
– Угу… – многозначительно кивал проводник и удалялся с видом человека, который что-то заподозрил и будто бы собирается проверить правдивость моих слов. Но никаких мер после этого не принималось. Белорусские железнодорожники оказались бессильны против зайцев из России, и мы благополучно добрались до Бреста. Правда, жизнь тут же свела счеты: «Мегафон» содрал кучу денег за роуминг, оставив в поездке без связи.
Автобус из Бреста добросил нас до прославленного голосом Валерия Дайнеко нацпарка «Беловежская пуща», одного из негласных символов страны. Именно здесь, в правительственной усадьбе, собрание «Ельцин и Ко» согласились официально прекратить существование Советской империи и зачать какое-то хлипкое новообразование, названное ими СНГ.
Меня там не было. Я-то родился в ельцинской России, не застав духа и плоти советской страны, замечая только ее кости. Полуразрушенные ангары, размерами с футбольное поле – цеха бывших заводов, где совсем недавно дышала жизнь, теперь поросшие кислотным мхом с проваленными крышами, – разлеглись, как скелеты чудовищ, которым пугают детей, рассказывая сказки на ночь.