— Пусти… — повторила она. Потом, словно ища опоры, вдруг прижалась лицом к его груди. — Пойми, я хочу тебя любить… Хочу!
— Так в чем же дело?
— Пойми, я хочу быть такая, как все… Но я не такая, как все…
— Милая, что с тобой?
Но Нина только мотала головой и молчала. Как ни старался любимец богов утешить свою богиню, но весь вечер был испорчен. Он пытался развлечь ее, но она думала о чем-то другом и отвечала невпопад. Потом вдруг взяла маленький браунинг, лежавший на столе, повертела его в руках и тихо сказала:
— Знаешь, иногда я сама хочу умереть… Но я вовсе не хочу, чтобы в меня стреляли другие.
Всю дорогу домой Нина упорно молчала. Только у самой калитки она с легким упреком сказала:
— Если бы ты знал, как часто я плáчу по ночам…
Он посмотрел ей в глаза, но ее глаза были сухи. Качались уличные фонари на ветру. Качались ветви деревьев. По лицу девушки бродили расплывчатые тени. Он обнял ее и поцеловал. Тело девушки было покорно и безразлично, словно ее целовал чужой.
— Сегодня я опять спать не буду, — шептали холодные губы. — Зачем ты только это сказал… Зачем?!
Началось все это с того, что Остап Оглоедов решил отпраздновать свою не то медную, не то оловянную свадьбу. Ну и устроил он домашнюю пирушку, на которую пригласил всех своих приятелей по радио «Свобода».
Ради такого торжества Остап даже вытащил из сундука свой заветный фрак, символ красивой жизни. А потом весело распевал свои любимые баллады про честных жуликов.
Все было хорошо, пока динамитная Дина не перепилась. Тогда она вдруг посмотрела на Остапа и говорит:
— А кто это такой? Ведь это ж не человек, а пустое место.
— Вже наклюкалась, — мрачно сказал Остап. — Назюзюкалась.
Гости насторожились, зная, что предстоит очередной скандал. А Дина спокойно продолжала:
— Ведь я даже не знаю, кто он такой. Выдает себя за русского. А когда нужно было поступать на радио «Свобода», то уверял, что он с прожидью. То, что он обрезанный — это точно. То он жалуется, что в лагере сидел, то хвастается, что он сам людей сажал. То брешет про баб, а потом говорит, что он и педерастией занимался, просто так, ради спорта. Ведь вся его жизнь — это сплошная ложь.
— Просто я творческий человек, и у меня повышенная фантазия, — оправдывался Остап, поправляя свой фрак. — Я ее на понтá брал, а она этого не кумекает. Эх, ланца-дрица гоп-ца-ца!
Чтобы заглушить свою жену, Остап предложил спеть хором новую блатную песню. А на Дину напал дух противоречия. Она уставилась на своего мужа мутными глазами и закричала:
— Ведь это ж какой-то бывший уголовник. Ведь меня от одного его вида тошнит.
— Дина, не подрывай мой авторитет, — уговаривал Остап. — Вот же беда — как только налижется, сразу ей вся дурь в голову шибает.
Дина качалась из стороны в сторону и рассуждала:
— А ведь у меня еще два мужа есть. И не липовые, а настоящие. И дети от них.
— Заткни свою плевательницу! — взывал Остап и треснул кулаком по столу.
Но динамитная Дина не унималась и выкладывала все семейные тайны. Оказывается, ее предыдущие мужья во время войны попали за границу и теперь работали в американской пропаганде, один — на радио «Голос Америки» в Вашингтоне, а второй — на радио «Освобождение» в Мюнхене. Обе эти радиостанции были тесно связаны с американской разведкой Си-Ай-Эй, и по советским законам это считалось изменой родине.
Тут Остап испугался и стал уверять, что Дина просто сумасшедшая, что два ее деда были алкоголиками и повесились, а третий муж был писателем и бросился под трамвай.
— Она просто бредит, — кричал Остап. — Ведь у нее шизофрения — раздвоение личности. А у ее матери-террористки паранойя. И у всех детей то же самое. Выродки! У них у всех в голове перекос-параллакс. Потому Дина и шухерит, когда набухается. И все ее мужья не лучше!
— А ты чем лучше? — сказала Дина. Чем больше волновался Остап, тем спокойнее становилась его жена.
— Мои настоящие мужья мне теперь даже письма пишут. В Америку зовут.
— Это американские шпионы! — кричал Остап.