Поезд смерти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Проснулись мы на другой день часов в 11 утра. Поезд стоял. К нам в вагон ввели какого-то человека, от которого мы узнали, что находимся в Сызрани. Вошедший оказался комиссаром труда Сызрани т. Берлинским. Арестован он был чехами совершенно неожиданно для него, без всяких видимых причин.

Тов. Берлинский пытался протестовать, шумел, требовал немедленного своего освобождения. Приходили представители сызранского совета с требованием освобождения т. Берлинского, но чехи отказались освободить его. Итак, нас стало трое.

Невольно хочется остановиться на личности т. Берлинского. Мало мне приходилось встречать подобного рода людей. Решительный, с неудержимым стремлением вперед, как ураган. Совсем еще молодой, но с задатками недюжинного человека, он одно время был в Сызрани председателем военно-революционного комитета. Сызранская буржуазия ненавидела его, что и явилось причиной его ареста.

Арестован был т. Берлинский на берегу реки Волги, куда он вышел с парохода, возвращаясь со съезда комиссаров труда из Москвы.

Потянулись долгие, томительные дни ожидания развязки. Жили мы только надеждой на побег, но рука т. Либерсона болела, и мы решили подождать более удобного времени.

Когда эшелоны чехов стояли около Иващенкова и происходила борьба за обладание Самарой, неожиданно в тылу, со стороны Сызрани, появились отряды советских войск.

Завязался бой. Видно было, что чехи растерялись, тем более снаряды из орудий долетали почти до завода.

Нам казалось, что за суетой чехи нас забыли, а вышло наоборот: караул был усилен. Отряд советских войск был оттеснен за Сызранский мост. Была минута ужасного напряжения. Паровоз эшелона штаба был под парами. То и дело мимо нашего вагона пробегали люди. Отдавались наспех приказания…

И вдруг мы услышали знакомый гул аэроплана. Возникло предположение, что аэроплан чешский, но раздалась команда, а вслед за ней треск пулеметов, и мы увидели удаляющийся аэроплан.

…Помню, стояли мы недалеко от Самары (станция Кряж). Шел бой за обладание Самарой. Чехи то и дело заглядывали в окна нашего вагона и злорадно посмеивались. Приходит Медек и сообщает, что Самара взята, а через некоторое время и мы сами убедились в этом. В здание вокзала привели пленных, среди них один с русой бородой и окровавленным лицом. Поезд тронулся, и мы, проезжая по железнодорожному мосту через реку Самару, увидели трупы на берегу реки около моста. Картина эта вызвала в нас необычайное озлобление к врагам и жажду мести.

По приезде в Самару нас вывели из вагона и погнали в здание вокзала, где присоединилась к нам часть пленных, захваченных после взятия Самары. Между пленными оказались Масленников, Бакаев, Стыше, Рыбин и Вавилов. Тут мы узнали, что при взятии Самары чехи избивали пленных. В Масленникове мы узнали товарища, которого накануне видели на станции Кряж окровавленным.

По мере укрепления чехов в Самаре они все нахальнее вели себя по отношению к нам. Члены Национального совета перестали навещать нас. Конвой обращался с нами очень грубо.

Буржуазия ликовала. Большевиков и сочувствующих им избивали. Первые дни к нам приводили арестованных партиями. Приводили людей, никакого отношения к большевикам не имевших. Например, в первый день в числе многих был приведен мальчик-еврей 14 лет, учащийся. Он арестован был только потому, что кто-то на улице указал на него: «Вот комиссар!» И он был моментально арестован чехами. Несколько дней пришлось родственникам мальчика хлопотать и доказывать, что мальчик никакого отношения не имеет к большевикам. Наконец нас отсортировали и оставили восемь человек: Козлова, Стыше, Масленникова, Вавилова, Бакаева, Берлинского, Либерсона и Рыбина.

Заветной нашей мечтой был побег. Нас водили гулять на русское кладбище. Конвоиры иногда попадались довольно беспечные. Мы располагались на могилах. К нам подходили родственники арестованных, например жена Масленникова. Помню, несколько раз нам приносили фруктовой воды, а так как было довольно жарко, то и конвойные не отказывались пить ее. Мне всегда при этом приходила мысль отравить конвойных, подмешав в воду какого-нибудь яду. Своими соображениями я поделился с Масленниковым, который передал просьбу в город о присылке нам яду, но врач отказал в этом.

По возвращении из плена я узнал, что были попытки пензенских товарищей устроить мне побег. Тт. Цвангер и Раскин отправились в Самару, но попытка была неудачна, и вследствие своей неопытности они провалились. Цвангеру удалось бежать, а Раскин остался в Самаре, и никакого слуху о нем после не было.

Продолжительность нашего пребывания в Самаре (дней 10) помогла более тесному сближению нашему с товарищами из городе. Приходивших на свидание мы старались использовать в подготовке к побегу. Масленников получил несколько паспортов и бритву. К т. Либерсону стали часто приходить на свидание отец его и брат. Стали поговаривать о возможности для т. Либерсона освобождения из плена на поруки. Больше всех был уверен в этом сам Либерсон. Освобождение его было для всех нас очень важно, так как давало нам надежду на помощь в побеге.

Увезены мы были из Самары как-то неожиданно. Никто не думал, что нас так скоро отправят. Точно не помню какого числа, часов в 11 утра, нас всех вывели на перрон и посадили в арестантский вагон. Через несколько минут приходит чех и вызывает Либерсона. На наш вопрос, для чего требуют его, он ответил, что отец пришел на свидание. Тов. Либерсон без фуражки, в одном пиджаке, ничего не захватив с собой, пошел на свидание с отцом. Накануне отец сказал ему, что, по словам чехов, завтра решится его судьба. Прошло минут 20 томительного ожидания. Поезд был готов к отходу. Раздался свисток паровоза, а Либерсона все нет. Наконец отворяется дверь вагона и входит… не Либерсон, а чех и просит выдать вещи Либерсона. Смутное предчувствие чего-то недоброго охватило нас, и мы все сразу спросили: «Либерсон остается в Самаре?» Поднялся взволнованный общий говор. Желая видеть Либерсона самого, мы отказались выдать его вещи. Но раздался последний свисток поезду. Некоторые вещи были собраны и выданы солдату. Все мы бросились к окнам вагона. Поезд тронулся. Тов. Либерсон стоял против вагона с противоположной стороны от вокзала, бледный. По обеим сторонам его стояли солдаты с винтовками в руках и больше вокруг никого… Мы закричали, замахали руками. Либерсон что-то ответил, но голос был заглушен шумом отходящего поезда. Мы были уверены, что его освободят, и не думали, что это был его последний, прощальный привет…

Так кончилось наше пребывание в Самаре.

Первая наша остановка была на станции Кипель. Мы улеглись было спать, как дверь нашего вагона с шумом отворилась, к нам подошел солдат-чех и потребовал, чтобы Берлинский немедленно шел с ним. На наши вопросы, для чего понадобился Берлинский, солдат прикрикнул, чтобы мы не рассуждали. Берлинский поднялся с нар и вышел. Через минуту он, порывисто войдя к нам, проговорил:

— Меня уводят от вас, товарищи! Что делать?

Мы бросились к нему навстречу с вопросами: «Куда? зачем?» Но конвойные, подойдя к нам с винтовками в руках, заорали во всю глотку: «замолчать!» — и, взяв Берлинского за руки, повели его к выходу. Тут же у входа его заковали в ножные кандалы, надели наручники и увели. Давно мы не слышали звона кандалов, а кто слышал, тот поймет, как действует он, какие думы будит…

В эту ночь никто из нас не спал. Каждый ушел в себя и думал о чем-то своем. Для нас не было уже будущего, потому что мы были уверены, что каждого из нас ждет та же участь. А как только забрезжил рассвет и можно было писать, все занялись писанием прощальных писем родным, друзьям, товарищам…

Следующая ночь прошла благополучно. Нас осталось 6 человек. Было решено, что нас может спасти только побег.

В вагоне мы были не одни. К нам подсаживали то крестьян, то красноармейцев. Кроме нашего вагона в эшелоне было еще несколько вагонов с пленными мадьярами и русскими. Были и арестованные чехи.

Во время стоянок их выводили группами и около лесных опушек расстреливали почти на виду у всех. Я помню одну стоянку. Всем нам разрешили выйти на волю. Впереди был разрушен путь и, пока наспех его ремонтировали, мы сидели около вагонов. Недалеко от нас виден лесок, окаймленный кустарником. Из одного вагона, шагах в 50 от нас, конвой вывел чеха и направился с ним к кустарнику. Вдруг произошло нечто неожиданное. Чех бросился вперед, и растерявшийся конвой дал ему возможность пробежать шагов 25, но потом сразу раздался залп и чех, как-то странно подпрыгнув, упал. Конвойные подбежали к нему и один из них ткнул ему в спину штыком, очевидно, желая удостовериться, умер ли он.

Очень часто можно было видеть трупы убитых около полотна железной дороги. Это был путь смерти. Зрелища эти действовали на нас потрясающе и пробуждали чувство мести, которое вырывалось в форме протестов, криков и ругани по отношению к чехам.

Победы и неудачи чехов отзывались в соответствующем их отношении к нам: то зверски настроенные, хмурые, готовые растерзать нас, то безразлично относящиеся к нам. Был такой случай при подъезде к Уфе. На эшелон с чехами, шедший впереди нас, был пущен встречный пустой поезд. Произошло ужасное столкновение поездов на самой середине моста. Мост провалился и два паровоза свисли над бездной, готовые каждую минуту сорваться вниз. Погибло много чешских солдат. Обгорелые вагоны, изуродованные тела, ужасный шум будили в нас безумный восторг. Но что делали чехи? Они готовы были растерзать нас. К нам в вагон ежеминутно вбегали чешские солдаты. Тыкали в нас пальцами, размахивали руками, слова «сволючь» и «собаки» не сходили у них с языка. Мы чувствовали себя как затравленные звери. Каждый из нас теперь тщательно изучал привычки наших конвоиров, местность наших стоянок, осматривал прутья решоток и дверь. Я взялся сделать оттиск для ключа, чтобы в Уфе, где у Вавилова было много знакомых, заказать ключ для двери. За неимением воска я принялся месить хлеб, чтобы придать ему свойство воска, как это мы делали в бытность в тюрьме, приготовляя из хлеба шахматные фигуры.

И мне удалось сделать оттиск.

В Уфе случай чуть не вырвал из наших рядов Вавилова. Однажды ему переданы были какие-то продукты с воли и в них вложено письмо, которое перехватили чехи. Что в нем сообщалось, нам не удалось узнать. Передавший продукты успел скрыться, и вся вина была взвалена на Вавилова. Его вывели из вагона, ругали, грозили расстрелять, но потом привели обратно и установили за ним усиленный надзор.

Вавилов вывел из отдельных фраз заключение, что в письме говорилось о скором нашем освобождении.