Поезд смерти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

18 ноября. Никольск-Уссурийск. Ночь. Сегодня прибыли в Никольск-Уссурийск. Уже дальше нас, кажется, не могут везти, ибо все в вагонах больны различными заразными болезнями.

20 ноября. Никольск-Уссурийск. Отношение рабочих трогает меня до слез. Они по целым дням и ночам носят провизию, одежду и все делят между нами. Одна девушка сняла с себя платье и отдала одной из арестованных. Что с нами собираются делать — неизвестно. Рядом с нашим поездом стоят еще два поезда пленных красноармейцев (в одном мадьяры), которые были отправлены из Тоцкого лагеря еще раньше нас. С мадьярами обращаются ужасно жестоко, калмыковские офицеры избивают их нагайками и шашками.

21 ноября. Никольск-Уссурийск. Сегодня мне передали записку с адресом. У меня стало так тепло на душе. Представители американского Красного креста осматривают наши вагоны, фотографируют и, кажется, что-то хотят сделать для нас.

22 ноября. Никольск-Уссурийск. Вечер. Кошмарный день. Всех выгрузили из вагонов с тем, чтобы перевести в город. Больные весь день валялись на улице, потом их погнали куда-то, а нас, большевиков, собирались отправить на гауптвахту.

Мы уже отправились туда, но вдруг всех снова вернули обратно и снова поместили в поезд. Что они собираются делать с нами?..

24 ноября. Никольск-Уссурийск. Сегодня целый день отбирали больных для отправки в Никольский военный госпиталь. На 300 мест я отобрала 600 больных. Поместят ли их всех в госпитале? Я так рада, что больные товарищи, наконец, отдохнут и полечатся. Весь женский вагон вставила в список, чтобы положить конец безобразиям, которые имели место в нем. Дежурный офицер Озолин было запротестовал, но потом согласился. Остальных пленных повезли обратно в Иркутск. Я пока еду с больными провожать их в госпиталь. Настроение у меня довольно хорошее. Думаю, что мне удастся здесь вырваться из лап палачей.

30 ноября. Никольск-Уссурийск. Все время не писала. Страшно нервничала. Когда я приехала в госпиталь, нашла всех наших женщин в прачечной госпиталя, на кухне. Надзирательница прачечной, относящаяся с большим сочувствием к большевикам, устроила меня у себя в коридоре на сундуках и дала чистую постель. Я может быть еще никогда не испытала такого огромного физического удовольствия, как в эту ночь. Мне казалось, — что если мне разрешат жить в этом коридоре, я буду счастливым человеком. И то, что я не вижу больше тех женщин, которые были в вагоне, и то, что всю ночь находилась одна, сама с собой наедине, было для меня огромным счастьем. Ведь я уже почти четыре месяца не была одна, даже ночью, и вдруг целую ночь одна в коридоре. Каждая клетка, каждый атом моего организма впитывали в себя охватившее меня вдруг спокойствие.

Когда все улеглись спать и я осталась одна, я почти всю ночь не уснула от избытка приятных ощущений. Но утром я себя почувствовала совсем больной и не могла встать. А по моему коридорчику ходили люди. У меня было одно желание: никого не видеть и никогда не вставать. Никто и ничто меня не интересовало: словом, полнейший психоз. Я действительно думала, что начинается психическое расстройство. Но пришлось встать, заболела Юза, одна из наших политических, и нужно было посмотреть, что с ней, и заставить ее лечь в больницу. У нее оказалось воспаление легких, и через пять дней она скончалась. Заболела Мадиссон и еще одна девушка. Пришлось забыть о своих нервах и посещать товарищей в больнице, которые были очень рады моему приходу. Много уже умерло из перевезенных сюда из поезда. Сплю я все время в коридорчике, обедаю на кухне. Избегаю ложиться в больницу, чтобы иметь возможность связаться с городом: из больницы не выпускают, а тут нахожусь пока без надзора.

2 декабря. Никольск-Уссурийск. Мое положение ухудшилось: надзирательница прачечной заразилась от нас тифом и лежит в больнице. Приехали ее родные и мне пришлось переселиться из коридорчика в кухню. Дым, копоть, угар. Сегодня отправила письмо по данному мне адресу. Нужно что-нибудь предпринять.

10 декабря. Никольск-Уссурийск. Настроение лучше. Связалась с железнодорожными рабочими, приходили ко мне, приносили газеты. Познакомили меня с положением, обещали достать документы.

В госпитале меня страшно стесняют. Главврач ни за что не разрешает работать в госпитале, а я чувствую, что работа облегчила бы мои страдания. Заболели сыпным тифом две политические женщины, самарские большевички (латышки). Встречаюсь здесь с крестьянами. Калмыковские офицеры грабят и избивают их плетьми при малейшем подозрении в большевизме и даже вообще без подозрения. Крестьяне бросают все и бегут в сопки к партизанам. Ночью некоторые пробираются в деревню, чтобы запастись хлебом и переменить белье. Калмыковцы отбирают у них скот и лошадей. Ужаснейший произвол, анархия.

12 декабря. Никольск-Уссурийск. Была в городе у Катушко. Познакомилась с председателем подпольного комитета большевиков. Как горячо меня товарищи приняли. Старики (муж и жена) — старые революционеры, рабочие. Он уволен со службы за большевизм, каждую минуту ожидает ареста. Она совершенно безграмотная, но поразительно сознательная. Она меня пригрела, приласкала, как мать. Мне стало приятно до слез от ее нежного отношения. Все рабочие-железнодорожники наперерыв приглашают меня к себе, стараются пригреть, накормить, хотя сами и голодают. Стоило мне, кажется, так много страдать даже из-за того, чтобы заслужить такое отношение со стороны рабочих. Словом, со вчерашнего дня, я, кажется, самый счастливый человек. Мне достанут паспорт и я уеду во Владивосток. Для меня открывается новая жизнь, новые горизонты — к партизанам!

20 декабря. Никольск-Уссурийск. За это время много произошло нового. Я часто бываю в больнице, беседую с больными, читаю и разъясняю им газеты, сообщаю им о политическом положении. Чувствую, что мои посещения вливают в них жизнь и энергию. Многие уже выздоровели и переведены в концентрационные лагери. Здесь в окрестностях находятся около пяти тысяч военнопленных германцев и австрийцев. Познакомилась со многими из них: все страшно враждебно настроены против колчаковской власти. Многие из пленных бежали к партизанам в сопки. Из Владивостока приехал прокурор снять с нас допрос. Оказывается, нас доставили сюда без «дел», так как за два дня до нашей эвакуации из самарской тюрьмы начальник тюрьмы эвакуировался со всеми «делами», документами, деньгами и со всем инвентарем тюрьмы. Наш эшелон должен был застать его в Уфе, но его там не оказалось. Итак, допрос прошел блестяще, и нас, женщин, освободят под надзор властей.

Я бываю часто в городе. Встречаюсь с рабочими фабрик и веду переговоры, чтобы поступить туда на работу. Со мной нет никаких документов и мне лучше жить нелегально. Мое материальное положение стало еще хуже: в кухне, где живу, постоянно ужаснейший дым, просто задыхаюсь, глаза выедает. Хочется почитать, писать, но негде.

Слухи, что Колчак бежал, что партизаны заняли много деревень. Настроение среди рабочих приподнятое. Многие уходят в сопки к партизанам. Калмыковские бандиты творят нечто невероятное. Сегодня были похороны трех товарищей, изуродованные трупы которых были найдены близ города. Несмотря на ужасный террор, все рабочие бросили работу и были на похоронах. Негодяи забирают из тюрьмы большевиков, а потом их трупы находят ужасно искалеченными.

Снова за решоткой

30 января 1919 года. Никольско-уссурийский арестный дом. Постараюсь записать все то, что произошло со мной за последний месяц. В начале января был почти решен вопрос об освобождении всех женщин под надзор милиции. Я часто бывала в городе, где встречалась с товарищами.

Между тем до меня стали доходить слухи, что старший врач госпиталя послал на меня донос о том, что я занимаюсь пропагандой. Слухи стали все упорнее; нужно было что-нибудь предпринять. В субботу 23 января я ушла из госпиталя, чтобы не возвращаться. Ночью товарищ, помощник паровозного машиниста, должен был отвезти меня на паровозе во Владивосток. Но вечером того же дня я получила официальное известие, что освобождена под надзор милиции. В понедельник должна явиться за документами в милицию. Когда я зашла к начальнику милиции, ко мне был приставлен конвой и объявлено распоряжение начальника гарнизона об аресте…

Я уже шесть дней в заключении. Была на допросе в контрразведке, мне предъявлено обвинение в большевистской пропаганде, которая карается по колчаковским законам повешением. Итак, я в лапах Колчака. Нахожусь пока в арестном доме, скоро переведут в тюрьму. Милиционеры относятся очень хорошо к большевикам.

7 февраля. Никольско-уссурийская тюрьма. Сегодня начальником тюрьмы было вручено мне обвинение такого содержания: именующая себя врачом еврейка Зальцман обвиняется в большевистской пропаганде и агитации среди больных и служащих военного госпиталя и среди военнопленных…

Настроение у меня бодрое. Низший надзор относится сочувственно, передает газеты и известия о действиях партизан. Получаю книги из тюремной библиотеки, читаю запоем отрывки из старых, разорванных (без начала и конца) приложений «Нивы». Читаю газеты.

10 февраля. По рассказам надзора, партизаны подошли очень близко к Никольску. В городе очень тревожно, безумный белый террор. В Хабаровске было восстание в калмыковской армии. Многие, захватив пулеметы и оружие, перешли к партизанам. Остальные арестованы. Теперь мне не страшно умереть, но сильно хочется жить, чтобы видеть нашу победу.

11 февраля. Пишу в последний раз… Прощаюсь с жизнью и со всеми теми, которые были дороги мне. Сегодня ночью покончит со мной какой-нибудь колчаковский бандит. Странно, до революции при малейшей личной неудаче я была готова лишить себя жизни. Совсем другое испытываю сейчас: жить хочется очень сильно. Хочется видеть нашу конечную победу. Она ведь близка. Я верю в нее всеми фибрами своей души. Узнает ли кто-нибудь из моих друзей, где я погибла?.. Мне было бы, кажется, совсем легко, если бы здесь был кто-нибудь близкий, родной…

Привет всем борцам. Проклятие всем эсерам — меньшевистско-колчаковским бандитам!..

20 февраля. Владивостокская тюрьма. Ура! Я вырвалась из лап колчаковских негодяев. Меня перевели во владивостокскую тюремную больницу. В тот день, когда меня собирались «вывести», со мной случился нервный припадок. Явился врач и распорядился перевести меня во Владивосток. Через неделю было получено разрешение начальника гарнизона о переводе, и 19 февраля я прибыла сюда с этапом. Нахожусь в тюремной больнице, в чистенькой палате. Режим сравнительно не строгий. Надзор связал меня с политической коммуной заключенных. Передают записки, книги, газеты. Большевиков в тюрьме много.

15 апреля. Все время лежала больная. Сильное нервное расстройство. Полнейшая апатия. Начинаю поправляться. Выхожу уже на прогулку. За это время пришлось много пережить в связи с побегом смертника, т. Абрамова, за несколько часов до казни. С ним бежал тот самый надзиратель, который посещал меня. Кроме того мне приходилось быть в камере смертника (он лежал в больнице). Подозрение пало, что я способствовала побегу. У меня был строжайший обыск, вся контрразведка обыскивала. Конечно, ничего не нашли.

18 апреля. Пережила кошмарную ночь. Казнили ночью больного, который доживал последние дни (гнилостное заражение крови после тяжелого ранения). Его понесли к месту казни на носилках и на носилках его расстреляли. Какое варварство!

29 апреля. На днях начала выходить на прогулки после трехмесячного лежания в постели. Со мною в больничной камере находится т. Шимановская, муж которой был расстрелян на ее глазах в Благовещенске (комиссар железной дороги). Она была выпущена на поруки по болезни и недавно снова арестована. Она меня познакомила с происходившим в Благовещенске во время падения советской власти. Какие ужасы творили там белогвардейцы!

30 мая. Настроение у всех нас очень хорошее. Вести с красного фронта весьма утешительные. Отбито наступление Колчака на Самару и идет наступление наших. У нас в тюрьме имеется кухонное телеграфное агентство «Кухта». По этим сведениям, мы ежедневно берем по нескольку городов у Колчака.

На свободе