Поезд смерти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

24 октября. Красноярск. Сегодняшний день — один из удачных и вместе с тем самый тяжелый: много переживаний. После долгих переговоров с дежурным офицером Колотухиным я получила разрешение оказать медицинскую помощь больным и раненым товарищам. То, что я увидела в мужских вагонах, не поддается описанию. По 50–60 человек в вагоне, грязь ужасная, воздух удушливый. На нарах полно больных тифом и раненых пулями конвойных офицеров, стрелявших в вагоны. Лица грязные, осунувшиеся. Все полуголые и в лохмотьях. Они просят у меня помощи. Просят воды, тепла… Но что я могу сделать, кроме как перевязать их раны.

Режим стал несколько легче. Мне разрешили вместе с двумя женщинами из нашего вагона носить воду для мужчин. Целый день мы таскали воду, но запас невозможно сделать: у них нет посуды, за исключением маленьких банок из-под консервов, и то не у всех. Также допускают сегодня подавать провизию через окна вагонов.

26 октября. Иркутск. Говорят, что дальше нас не могут везти. Начальство поезда ушло в город вести переговоры с местной властью об оставлении нас здесь. Около нашего поезда стоит несколько поездов с «народоармейцами». Они очень сочувственно относятся к арестованным.

27 октября. Иркутск. Отношение к нам населения великолепное. Провизию носят со всех сторон. Приносят газеты, папиросы, деньги. Сочувствие окружающих вливает в меня струю жизни и энергии. Приносят передачи «для доктора» (для меня). Наш поезд переставляют с одной линии на другую, чтобы отбиться от посетителей, но это не помогает.

Нас поставили на станцию Иннокентьевское, близ Иркутска. Рядом стоит санитарный поезд с надписью учредилки… Но я узнаю его: это один из моих поездов на Оренбургском фронте. Из поезда стали указывать пальцами на меня (я стояла у окна), они меня узнали. Завхоз поезда подошел, чтобы поговорить со мной. На него набросились стоявшие три казака и чуть не застрелили. Бандиты были так возбуждены, что я думала, что действительно дело не обойдется без эксцессов.

28 октября. Иркутск. Мы опять на станции Иркутск. Сегодня была у больных товарищей, число их увеличилось. Различные тифы, дизентерия и т. п. Один фельдшер из народоармейского эшелона (самарец) передал мне перевязочный материал и медикаменты (до сих пор у меня ничего не было).

К счастью, начинают заболевать также и конвоиры. Это обстоятельство дает мне возможность чаще посещать больных товарищей, так как начальство вынуждено относиться ко мне лучше: пользуются моими услугами. Целый день носила воду в мужские вагоны, передала газету товарищам, кое с кем разговаривала. В связи с заболеванием конвойных я пользуюсь некоторой свободой. Но все остальные сидят попрежнему запертые и запломбированные. Все, что в моих силах, стараюсь делать для облегчения участи товарищей.

29 октября. Иркутск. Надежда на то, что нас оставят здесь, слабеет. Здесь оставляют только уголовных, а нас отсылают в Читу, в распоряжение бандита Семенова. По местным газетам я успела познакомиться с деятельностью этого разбойника. В женском вагоне стало свободно: уголовных женщин высадили и нас осталось 10 человек. Одно только меня беспокоит: офицеры стали слишком часто ходить к нам. Опять начинается «ухаживание».

31 октября. По пути из Иркутска. Вчера вечером выехали из Иркутска. Я собиралась смотреть Байкал. Женщины стали укладываться спать, а я пробралась потихоньку к окну, чтобы открыть его и смотреть. Вдруг поезд остановился. Слышен голос: «Это вагон красных сестер». Несколько ударов в дверь, снимается пломба, и в вагон входит начальник эшелона пьяный: «Я получил телеграмму, что в вагоне совершилось преступление, и остановил поезд. Все в вагоне?»

С этими словами он полез на нары с револьвером в руках. Он стал приставать к женщинам… Одной девушке лет 19 он вывихнул руку, приставая к ней. Несколько часов он проехал в нашем вагоне, все время грозя револьвером. Наконец поезд остановился, и он, видя, что ничего не выходит в вагоне, приказал одной из женщин пойти с ним «на допрос»… Мы все кричали, что не пустим ее. Тогда он стал стрелять в нас. Мы потушили свет и бросились под нары…

В царстве кровавых атаманов

2 ноября. Чита. Мы уже в руках разбойника Семенова. Сидим днем в темноте. Кругом жуткая тишина, нарушаемая криком истязаемых из дальних вагонов… Семеновские бандиты врываются в вагоны и бьют товарищей нагайками и шомполами.

Из нашего вагона пьяные офицеры не вылезают. Кошмар, ужас… Однако мои нервы так переутомились, что как будто перестали реагировать так, как это следовало бы.

Такие страшные, позорные насилия… Я пишу, кажется, совершенно хладнокровно… Но где-то глубоко в моей психике я чувствую боль, которую нельзя сравнить ни с какой физической болью. Офицеры говорят, что они сидят у нас, чтобы охранять нас от нападений. Очень хорошо. Но слишком дорого обходится нам эта «охрана»…

3 ноября. Чита. Мы все еще в Чите. К поезду посторонних не пускают, за исключением казаков, которые делают с арестованными всё, что им только вздумается. Часто слышны выстрелы и крики. Кто-то стал подходить к поезду, чтобы подать газету, и тут же был убит на месте. Ужасно… Наш поезд несет смерть не только своим обитателям, но и посторонним.

4 ноября. По пути из Читы. Нас отправили из Читы. Говорят, что повезут нас на Русский остров, за Владивостоком. Никто из нас не знает, что это за место, но мы очень довольны, что уехали из Читы. «Ухаживания» старших конвоиров переходят всякие границы…

5 ноября. По целым ночам нас не оставляют в покое…

Офицеры не выходят из вагона. Днем и ночью мертвецки пьяные они приходят в вагон, растягиваются на нарах, пристают. Жить не дают. Никакие протесты не помогают. У них теперь очень много свободного времени, ибо им уже не с кем воевать: почти все товарищи лежат — одни больные, другие раненые.

Я чувствую, что они меня считают большой помехой в вагоне. Они, вероятно, постараются избавиться от меня.

6 ноября. Число больных все увеличивается как среди арестованных, так и среди конвоя. Поезд идет с небольшими задержками, так что у больных почти не приходится бывать.

8 ноября. Харбин. Сегодня санитарная комиссия осмотрела вагоны. Установлено наличие сыпного тифа. Умирают по нескольку человек в день. Их трупы выбрасывают по дороге. Товарищи погибают от тифа и ран. Их родные и близкие никогда не увидят, даже не узнают, где они погибли…

9 ноября. Вчера выехали из Харбина. Сегодня получила разрешение осмотреть всех больных. Но, к сожалению, я сама заболела при осмотре первых двух-трех вагонов. Самые здоровые люди, даже враги, с самыми крепкими нервами, не были бы в состоянии перенести те ужасы, которые мне пришлось видеть в некоторых из вагонов. Люди превратились буквально в животных, валяются на полу, в грязи, насекомые покрывают их полунагие тела… Посреди вагона нетопленная печь. Холодно. Больные лежат частью на нарах, частью на полу. Тесно прижавшись к печке, лежали четверо больных со слабыми признаками жизни, скелеты. Точно мухи осенью прилипают к теплому месту и там же умирают, так и эти люди, ища последний луч тепла у печки, тут же испускают свой последний вздох и умирают… Один скончался при мне. Остальные, собравшись с последними силами, просили у меня лекарства. В этом вагоне, очевидно, приходилось бороться за существование: более здоровые физически захватили лучшие места в вагоне, что дало им возможность получать подаваемую населением провизию. На всех нехватало провизии, и, конечно, те, которые получали ее, в первую очередь кормили себя…

12 ноября. Я не в состоянии продолжать мой дневник. Но я постараюсь напрячь всю мою психику, чтобы записать то, что произошло со мной вчера. Я уверена, что не миновать мне смерти в этом же вагоне: в лучшем случае я сама покончу с собой.

9-го почти всю ночь отбивалась от «ухаживания» пьяного офицера, пряталась по всем углам вагона. Он, наконец, дошел до такой ярости, что выхватил револьвер и хотел стрелять. Но я предупредила несчастье: еще когда он только что вошел в вагон, я с помощью двух женщин вытащила у него револьвер, вынула патроны и револьвер положила обратно. Так что ничего не вышло из его желания стрелять, он между тем отрезвился.

Вчера днем, часа в 2 поезд стоял на каком-то разъезде. В вагонах было тихо. Вдруг заходит считавший себя социалистом офицер Озолин и приказывает женщине, с которой у него давно были «интимные» дела, перейти в другой вагон. Она стала возражать, тогда он ее силой выбросил из вагона. Я не могла удержаться и крикнула: «Как это бесчеловечно!» Он ушел. Через несколько минут вернулся и позвал меня. Когда я вышла, он мне заявил, что должен меня расстрелять за то, что я веду агитацию среди конвоя. Он велел мне стать у телеграфного столба, но затем открыл один из вагонов и, впустив меня туда, стал стрелять… Все в вагоне бросились на пол. Он все стрелял. Затем он открыл двери, еще несколько раз выстрелил. Когда расстрелял все патроны, ушел за другими. Поезд между тем двинулся дальше. В вагоне оказалось трое убитых и несколько раненых. Перевязала им раны. Через час поезд остановился на разъезде. Я попросила часового позвать дежурного офицера. В это время из вагона, где находился караул, потребовали доктора: больному стало плохо, так что дежурный офицер был вынужден выпустить меня из вагона и повести к больному.

Вот так, благодаря случайности я осталась жива… Нервная система страшно пошатнулась. Мне кажется, что я сойду с ума.

13 ноября. Сегодня в сопровождении конвойного пошла доставать медикаменты в приемный покой. Достала 50 граммов опийной настойки, вполне достаточная доза, чтобы уснуть навсегда… На душе стало спокойнее.

15 ноября. Какое-то странное изменение отношений со стороны самых главных разбойников (социал-предателей) — офицеров Озолина и Иванова. Они стали заботиться об арестованных. Их заботливость дошла даже до того, что они сами достали перевязочный материал, чтобы наложить повязку одному товарищу, которому они же разбили кость бедра и голень. Когда я накладывала повязки, мерзавец Иванов осведомился у меня, будет ли он жив (это был один из активных сызранских товарищей, фамилии не помню). Кроме того он пошел со мной к коменданту станции хлопотать, чтобы товарища приняли в больницу, что и удалось.

Мне Иванов заявил, что я им очень нужна и являюсь самым полезным человеком и что меня он будет беречь, предоставив мне купе в офицерском вагоне. От такой любезности, конечно, отказалась. Но дело не в этом. Будучи почти два месяца изолирована от внешнего мира, я не имею представления о том, что происходит в эсеровской директории. Мне все же кажется, что их песня спета… И вот эта сволочь-офицеры струсили, а поэтому стали лебезить перед нами. Как я счастлива, даже при одном предположении, что эсеро-меньшевистская власть свергнута.

16 ноября. Станция Пограничная. Здесь стоим целый день. Вечером несколько железнодорожных рабочих подошли к окну моего вагона и ознакомили меня с положением. Ужасные репрессии. При малейшем подозрении в большевизме железнодорожников увольняют, сажают в тюрьму. Страшный калмыковский грабеж. Арестованных калмыковцы убивают без всякого суда. Крестьяне бегут в сопки, оставляя в деревне только женщин, детей и стариков. Казачий атаман Калмыков является самодержцем данной местности. Теперь я начинаю понимать, почему наш «демократически» настроенный конвой поджал хвост…