Поезд смерти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Был прекрасный тихий вечер. Солнце бросало свои последние лучи на верхушки деревьев. На фоне пожелтевшего леса и чудесного осеннего вечера мы выглядели дико и жутко.

Мы были окрашены в белый цвет: не только одежда, но и волосы, усы, бороды, лица, руки — все было покрыто белой известковой пылью, которая въедалась нам в тело. Из соседнего вагона выскакивали какие-то существа, выкрашенные в черный цвет: им попался вагон из-под угля.

Голова у меня кружилась, и я не мог устоять на ногах. То же было и с другими товарищами. Неподвижно мы сидели на земле. Более сильные взялись ветками и травой вымести наш вагон.

Я подполз к речке попить воды и помыться. То же сделали и другие, и, несмотря на угрозы открыть стрельбу, мы добились своего.

Десять минут быстро пролетели. Нужно было возвращаться в вагон. Это было значительно труднее. Многие настолько выбились из сил, что не могли уже вскарабкаться в вагон. Солдаты подгоняли их, колотя ружейными прикладами по спинам и головам.

Мы снова очутились в темном вагоне. Вдохнув немного свежего воздуха, мы чувствовали себя как пьяные. Мы не могли держаться на ногах: одни валились на других и, обессилевшие, так оставались лежать.

Из нашего вагона выбыло двое товарищей. Они уже не были в силах поднимать головы. Их убрали в специальный вагон, где лежали только тяжело больные. Среди них не было никого, кто мог бы открыть люк, вскарабкаться вверх по стене и просить милостыню. Они были осуждены на медленную смерть. Больные умоляли оставить их у нас, мы тоже просили за них, но тщетно.

Из этого похода в вагон был принесен костыль, которым прикрепляют рельсы к шпалам, и гвоздь. Теперь проделать отверстие в полу было для нас пустяком.

Пытались мы организовать и ночлег, стараясь возможно экономнее использовать небольшую площадь вагона. Устраивали мы это таким образом: ложась, нужно было расставить ноги, между которыми укладывался следующий товарищ, положив голову и плечи на живот первого. Таким образом располагались третий, четвертый и т. д. Можно себе представить, как нам было удобно находиться всю ночь в таком положении.

Чем дальше мы ехали, тем становилось холоднее. Ночь приносила нам не сон, а муки холода, который не давал даже вздремнуть.

Наконец мы подъехали к Уфе и остановились на одном из запасных путей, которые были забиты воинскими поездами. Вокруг шатались сотни пьяных офицеров. Водка здесь продавалась свободно, так что и наш конвой во главе с офицерами вскоре оказался пьян досмерти.

Офицеры узнали, кто мы и откуда, и стали кучками собираться вокруг поезда, громко требуя, чтобы им выдали нас, а они уж наведут «порядок». Раздраженные поражениями на фронте, они имели явное желание выместить свою злобу на наших шкурах.

Пьяный конвой притворялся, что следит за «порядком», но не осмеливался выступать против «их благородий». Офицеры уже ломились в вагоны и пытались открыть двери. В вагонах поднялась паника. Старались не говорить громко, чтобы не привлечь внимание взбешенных офицеров.

Кое-кто из офицеров начал стрелять в заключенных через стенки вагона. В нашем вагоне вскоре оказался один тяжело раненый, которого позднее убрали в вагон для больных, и двое легко раненых. Мы сами, как могли, перевязали им раны и спрятали, чтобы и их, чего доброго, не убрали к больным, где им угрожала еще более тяжелая участь.

Положение несколько изменилось лишь с приходом дополнительного многочисленного конвоя. В таких условиях мы провели почти сутки. Лишь на следующий день вагоны стали открываться, и нас повели куда-то, предварительно разбив на партии. Мы выглядели, как процессия привидений. Грязные, обросшие, пошатываясь словно пьяные, падая и поспешно вскакивая, мы шли, осыпаемые градом ругательств, угроз и ударов пьяных белогвардейцев.

Мы не знали, куда нас ведут. Тихим шопотом высказывались всевозможные предположения. Одни шептали, что нас ведут в тюрьму, другие — что за город, где нас будут расстреливать. Оказалось ни то, ни другое. Нас вели… обедать.

Впервые со дня отъезда из Самары мы получили обед. Нас привели в огромные сараи-бараки, выдали по куску хлеба и на каждую пятерку немножко горячей похлебки.

Можно себе представить, с какой молниеносной быстротой все это исчезло в наши желудки! Не прошло и полминуты, как заключенные уже вытирали пальцами пустые миски и с аппетитом облизывали их.

Мы вернулись к себе в вагоны. Все вслух мечтали о том, чтобы нас поместили в тюрьму. Обед распалил аппетиты и пробудил фантазию. Ах, если бы каждый день нам получать такой обед! А это было возможно только в тюрьме.

Но мечты эти оказались недостижимыми. Этой же ночью мы поехали дальше. От конвойных мы однако узнали, что в вагоны погрузили хлеб и что теперь мы будем ежедневно получать по четверти фунта хлеба.

По сибирским равнинам

Поезд наш вступал в неизмеримые сибирские равнины. В вагоне царило дикое отчаяние. Ночи стали невыносимо холодны. Мы страдали от мороза больше, чем от голода. Мысль, что впереди нас ожидает еще, кто знает, сколько таких ночей, доводила людей до безумия. Кто не слышал о сибирских морозах!

Порядок, господствовавший днем, сразу нарушался с наступлением ночи. Всю ночь заключенные проводили в прыжках и приплясываниях, под крики и стоны.

Через несколько дней после того, как мы покинули Уфу, из нашего вагона убрали еще два трупа: умер один из раненых в Уфе и молодой уральский казак — красногвардеец. Нас осталось уже 55 человек. Сколько из нас выживет, сколько вынесет эти адские муки?

По правилу мы должны были получать в день четверть фунта черного хлеба, но это редко соблюдалось. Воду мы попрежнему не получали и вынуждены были выпрашивать ее наравне с хлебом. Через несколько дней мы добрались до Челябинска. Там мы во второй раз за время путешествия получили обед, и для нас погрузили хлеб. Но уже через три-четыре дня нам перестали его выдавать, так как погруженный запас окончился, а до города, где нас снова должны были снабдить провиантом, было еще далеко.

Зато гораздо терпимее стало отношение к выпрашиванию милостыни. Повидимому, здесь далеко за Уралом, меньше опасались побегов. Но станции были так редки и так малы, что трудно было рассчитывать на значительную помощь.

На многих станциях и полустанках, кроме железнодорожников и нескольких дорожных рабочих, не было никого, кто стал бы нам помогать. А выказать свое сочувствие большевикам, под градом оскорблений и ругательств подойти к вагону, чтобы бросить кусок хлеба или булку, — разве для этого не требовался героизм? Иногда конвой ограничивался только руганью, но часто от него доставался и удар прикладом за одно только приближение к поезду.

Однако весть о нашем поезде значительно опережала нас. Разносили ее машинисты, обгонявшие наш поезд, кондуктора и пассажиры. И нередко не успевали мы подъехать к станции, как уже какая-нибудь жена железнодорожника стояла с ведерком квашеной капусты или с миской огурцов, с булкой или куском хлеба.

Но какое это имело значение для нескольких тысяч человек? Из десятков вагонов протягивалось с умоляющими воплями 100–200 пар рук.

В чьи руки отдать это?