Поезд смерти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сто пар рук, сто глоток с мольбой, с воплями, с жалобами обращались к бедным, оглушенным и потрясенным этим зрелищем женщинам.

В памяти у меня глубоко запечатлелась такая картина. Мы останавливаемся на маленькой сибирской станции. Вагон наш стоит довольно далеко от построек. Нет никакой надежды, чтобы нам хоть что-нибудь досталось. Наши «специалисты» по выпрашиванию милостыни с проклятиями сообщают нам об этом.

Я прошу пустить меня к окну: мне хочется подышать свежим воздухом. Высовываю голову. Из домика стрелочника выбегает женщина. В руках она несет ведро с капустой.

Вдруг из ста глоток вырывается вопль: «Матушка! Подай нам! Сюда! Здесь больные! У нас тут умирающие! Матушка! Матушка! Матушка!»

Зрелище действительно было потрясающее. Бедная женщина потеряла голову: стоит, беспомощно озираясь на искаженные, призрачные лица. Наконец ведерко падает у нее из рук, и женщина заливается горькими слезами. Капуста вываливается из ведерка.

Женщина понемногу успокаивается и в замешательстве поглядывает то на капусту, лежащую на земле, то на людей, все еще высовывающихся из люков и глазами пожирающих капусту. Наконец она принимается медленно собирать капусту в ведерко.

И снова раздается ужасный концерт. Каждый старается перекричать других, кричать как можно явственнее, убедительнее. Наконец женщина собрала рассыпанную капусту и подает все ведро в ближайший вагон.

Надежды остальных рухнули. Одни просят ее принести еще, другие запоздало советуют раздавать понемногу в каждый вагон, третьи злятся и отпускают крепкие ругательства. Но женщина, видимо, ничего больше не может нам дать, кроме сердечного сострадания и слез. А люди хотят есть. Многие уже несколько дней ничего не имели во рту.

На ступеньках, ведущих в контору начальника, стоит дежурный по станции и равнодушно, или с деланным равнодушием, поглядывает на нас. На станции пусто. Понемногу шум смолкает. Становится тихо, и лишь приглушенные шорохи в вагонах, словно жужжание огромного улья, слышатся на глухой сибирской станции. Наступают сумерки. Холодно. Люки поспешно закрываются. Только из нескольких вагонов еще обращаются с просьбой принести воды. Женщина с жаром принимается таскать воду. Но до нас очередь не дошла. Наш вагон даже глотка воды в этот день не получил.

Однако случалось, что наш вагон останавливался как раз против станционных зданий и домиков железнодорожников, — тогда мы получали больше, а другие поглядывали с завистью на нас.

В нашем вагоне имелись «талантливые» представители коммуны. У одного люка дежурил красногвардеец Степа. Он умел выкрикивать свои просьбы так, что, слушая его, я думал: «Нет, ему отказать никто не сможет! Он всех забьет!» Но соседям часто удавалось перекричать его и «составить ему конкуренцию». Все же это был наш лучший «специалист» по выпрашиванию милостыни. Для этого требовалась немалая ловкость, нужно было в момент, когда солдат на минутку отвернется, высунуться вниз головой, так чтобы только ступни ног оставались в вагоне, схватить чайник с водой и быстро втащить его в вагон. Нередко, когда солдат бывал не в духе, вместо куска хлеба попадало прикладом по голове. Рядом в вагоне всегда стояли специалисты по «держанию за ноги», которые помогали высунувшемуся товарищу быстро втянуться обратно в вагон.

Иногда, когда попадался более жестокий конвоир, он на шагов двадцать-тридцать не допускал никого к вагону. Какой-нибудь железнодорожник, купивший булку, чтобы бросить нам ее, долго бродил вдоль вагона с деланно-равнодушной миной, пытаясь уловить момент, когда зазевается конвоир. Степа через приоткрытый люк зорко наблюдал за ним и, открывая люк шире, всячески пытался знаками приободрить рабочего и сигнализировал, когда можно по его мнению бросать. Это иногда длилось пять — десять — пятнадцать минут, которые весь вагон переживал с величайшим напряжением.

Большей частью конвой не подпускал близко к вагонам, и хлеб приходилось бросать с известного расстояния, через головы конвоиров. Случалось, что он попадал прямо в руки, иногда попадал в люк, а иногда падал возле вагона, и тогда нам приходилось только облизываться, глядя, как солдат нарочно топчет хлеб ногами.

Случалось, что железнодорожники на какой-нибудь более крупной станции, вероятно, на деньги, собранные вскладчину, покупали булки и по очереди раздавали их в каждый вагон по одной или по две.

Однажды поезд наш стоял на какой-то большой станции (не доезжая станции Тайга), но вдали от построек. Наступили сумерки. Через полуоткрытый люк я издали наблюдал станцию. Вдоль поезда шел железнодорожник и постукивая проверял, в порядке ли осевые буксы. Подойдя к нашему вагону, он воспользовался тем, что солдат на минутку отвернулся, быстро снял с себя полушубок и бросил его мне. «Бери, товарищ», пробормотал он вполголоса. Я едва успел поймать полушубок и втащить его в вагон. Еще теплый он лежал у меня на руках. Я быстро высунулся: железнодорожник на морозе шел дальше, сгорбившись, в одной только рубахе, продолжая выстукивать буксы. Я был искренне, до глубины души растроган.

Товарищи испустили восторженный крик, увидев добычу. Это был единственный полушубок на весь наш вагон. Я держал его в руках, и перед глазами у меня стоял сгорбленный рабочий, идущий по морозу в одной рубахе. Я смотрел на этот полушубок как на символ классовой солидарности, которую никакие враги не могут сломить, и проявление глубокого сочувствия, с которым к нам относился пролетариат.

В другой раз, в Иркутске, поезд наш стоял на товарной станции. Здесь мало кто проходил, и я присел у люка (в вагоне уже были нары), вдыхая свежий морозный воздух. Был прекрасный солнечный день. Я подставил лицо солнцу, зажмурил глаза и грелся.

Вдруг кто-то сует мне что-то в руку. Я машинально сжимаю ее и открываю глаза. Со столбика соскакивает молодая девушка и быстро уходит. Это она сунула мне в руку пачку папирос и спички.

Я был изумлен и обрадован: пачка папирос — о, для нас это не шуточный сюрприз!

Иногда к нам проникали обрывки вестей с фронта; то машинист обгоняющего нас поезда бросал нам несколько слов о поражениях белых, то железнодорожник, проверяющий оси, бормоча под нос, призывал нас к выдержке, так как наши гонятся по пятам за чехами.

Каждая даже самая незначительная весточка вызывала в нас радость, вносила оживление и часто служила поводом для горячих споров и дискуссий о возможном нашем освобождении. Но в глубине души каждый из нас сознавал несбыточность наших планов. Каждый день отделял нас сотней километров от фронта и от своих. Казалось, что Сибирь так безгранична и что мы будем так долго ехать, пока не вымрем все до одного.

Через несколько дней после отъезда из Челябинска наш поезд вдруг остановился посреди поля. Открыли вагоны, выпустили заключенных и выстроили их в колонны на лужайке, у железнодорожного полотна. Вдали стояли пулеметы и цепь солдат. Нас построили в шеренги, по десяти человек в каждой.

Неизвестно откуда и почему среди терроризированных заключенных вдруг молниеносно разнеслась весть, что каждый десятый будет расстрелян. Никто поэтому не хотел быть десятым в ряду. Каждый, кто замечал, что находится крайним в шеренге, перебегал на другое место. Началось дикое избиение заключенных, перебегающих из шеренги в шеренгу. Один из солдат штыком пригвоздил к земле заключенного. Другие солдаты подняли стрельбу над головами заключенных, пулеметчики склонились к пулеметам. Прошло минут 10–15, пока наша колонна, наконец, построилась. Комендант поезда собственной персоной произвел смотр заключенных. Нас пересчитали, и в каждом вагоне назначили старосту, ответственного за порядок и сохранность заключенных.

В нашем вагоне старостой был назначен Ворон, который, стоя в шеренге, на целую голову превышал других заключенных и привлек к себе внимание коменданта поезда.

После того как старосты были назначены, комендант произнес краткую речь, в которой пригрозил, что в случае побега хотя бы одного заключенного, будет расстрелян каждый десятый и прежде всего староста вагона. Говорили, что другим заключенным он угрожал расстрелом всех остальных товарищей по вагону.

Прошло несколько недель, из наших рядов один за другим выбывали товарищи, нас не хотели принимать ни в одну из переполненных до отказа тюрем, вечно пьяный конвой (в особенности офицеры), казалось, позабыл о назначенных старостах. Тогда лишь вновь появилась возможность побега. Мы были уже в центральной Сибири. Несколько тысяч километров отделяло нас от Самары и от линии фронта.

Был уже конец октября, когда мы подъедали к станции Тайга. На полях лежал снег. В вагоне осталось уже только сорок восемь человек.

Одеты мы были теперь несколько лучше, так как смерть каждого товарища дарила живых остатками его лохмотьев.

Вынос умерших обычно происходил под покровом ночи, на маленьких станциях, чтобы ни в ком не возбудить излишнего любопытства. Иногда покойники по нескольку дней оставались в вагоне. Нашим палачам незачем было торопиться с уборкой трупов. Нам еще труднее было поворачиваться в своей клетке, когда мертвый товарищ отнимал столько места у нас, живых.

На станции Тайга в наших вагонах устроили нары и поставили печки.