Тени за стеклом: читать начало книги онлайн

– Не могу, – упрямо ответила Таська, продолжая пялиться сквозь стекло на осыпаемый снегом дворик. Куда почему-то именно сейчас – посреди ночи – так хотелось выйти. – Дима, – окликнула она, и голос как-то изменился, стал более знакомым и опасно задрожал. За ним прятались слезы. – Страшно.

И в этот момент что-то большое, черное и блестящее в свете фонарей врезалось в стекло, встряхнув комнату, как старый спичечный коробок с двумя пойманными жуками. Димка дернулся и, вцепившись крепче в Таську, отшатнулся назад. Палка выскользнула из вмиг вспотевших ладоней, а подкосившиеся ноги уронили дрожащее тело – два дрожащих тела – на пол. Таська брыкалась, вырывалась. Не кричала, но настойчиво протягивала немого зайца в сторону окна. Время застыло. А на стекле – как оно вообще выдержало удар? – блестел длинный мокрый след. Такой оставляет влетевшая в школьную доску тряпка.

– Да что у вас тут происходит? – донеслось из соседней комнаты. Коридор залил свет, который почти закрыла собой выросшая на пороге мама.

В наспех наброшенном поверх ночнушки халате и с всклокоченными волосами она куда больше напоминала прежнюю маму с неистощимой батарейкой. Маму, позволяющую себе иногда быть неидеальной. Вот только эта зло сдвинула брови и поджала бледные губы. И все же Димке на мгновение захотелось броситься к ней, обнять. Желание поднялось из глубины одиноким пузыриком и лопнуло, стоило маме открыть рот.

– Нашли, тоже мне, время играться! А это что такое? – Голос мамы подлетел и разбился о потолок, а ее пальцы ударили выключатель, разбудив дремавшую люстру.

Мама заметила колышущуюся на морозном ветру драцену, кивающую ей в такт бегонию и, обойдя так и валяющихся на полу детей, ринулась к подоконнику. При ярком свете люстры, напоминавшей диковинный цветок, Димка видел отражение комнаты, зазеркального себя и Таську, злую зазеркальную маму. И ни следа рыбы. Мокрое пятно исчезло, а на улице клубилась самая банальная ночь с вкраплениями фонарной ржавчины.

– У всех дети как дети… – повторила мама свое заклинание, с таким отвращением проворачивая оконную ручку, будто это была чья-то шея. Тоненькая, явно детская.

Димка понимал, что может открыть рот и исторгнуть на маму поток ненужных оправданий – про рыбу, про Таську на подоконнике, про безымянного зайца, – но он уже знал, к чему это приведет. И молчал, прижимая к себе угомонившуюся и начавшую задремывать в объятиях Таську.

– Утром с вами поговорим. – Мама выдохнула все свое разочарование, щелкнула ночником, отбрасывающим на стены пухлые звезды, погасила свет и ушла, даже не заставив Димку подняться с ковра и сделать все самому.

Комната наполнилась обычностью, в которой за окном не летали огромные склизкие рыбы – если это, конечно, была рыба, в чем Димка сомневался до сих пор, – а Таська не пыталась с ними пообщаться. А может, ему все просто привиделось? Часы показывали три. По стенам плясали оранжевые звезды. В руках ворочалась Таська.

– Стра-ашно, – сказала она, выбравшись из объятий. И побрела в кровать, чтобы соорудить очередное гнездо.

А Димка так и лежал, не до конца понимая, что произошло и насколько это вообще реально. Рядом валялась бесполезная шторная палка, напоминая о неслучившемся сражении. И об абсолютном неумении Димки держать себя в руках.

– А она всегда там? – спросил он и удивился, что в первую очередь поинтересовался именно этим, а не, например, странным поведением Таськи, которая даже сейчас оставила зайца на подоконнике, привалив к горшку драцены.

– Нет, – ответила Таська, намеренно смягчив последнюю «т». Ей нравилось, когда буквы обволакивали, как мягкое одеяло, а не когда впивались в язык острыми иголками. – Рыбка плавает.

И это звучало настолько логично, что Димка растерялся. Конечно же, рыбы плавают. Вот только обычно – не в чужих дворах. И не пытаются ворваться в чью-то квартиру, особенно с целью посмотреть на клетчатого зайца. Или, может, Димка ничего не смыслил в рыбах. Но он старательно выуживал эту тварь из глубин сознания, пытаясь придать ей хоть какую-то знакомую форму, пока она не стала похожей на мешкорота. Он, совершенно точно существующий, умещался в границах понимания ровно до момента, когда Димка в очередной раз задумывался: они на третьем этаже. В утыканном многоэтажками городе. Оплетенные лентами дорог.

– Ты видел? – Таська уже устроилась в углу кровати: из гнезда торчало только ее круглое лицо.

Секунды вымывали и без того размытое воспоминание, детали которого Димка пытался удержать. И сейчас его куда больше интересовало, почему Таська опять начала говорить – и не вымученно, порой не обращая внимания на летящие в нее вопросы, а сама, пригвождая Димку к полу внимательным взглядом.

– Я видел, – наконец признался он, скорее себе, чем Таське, и поднялся, прихватив с пола бесполезную палку, полую внутри и почти невесомую. – Тась?

Ее лицо не выражало ничего. Будто его нарисовал человек, перепутавший глубину с пустотой. Ресницы дрожали, губы сложились в почти идеально ровную линию. Таська напоминала фарфоровую куклу, которой не успели добавить румянца на щеки. От недавней истерики не осталось даже отголоска, а вот у Димки внутри переворачивался потревоженный ужин.

Постояв недолго и не дождавшись ответа, Димка уселся рядом с Таськой и обнял ее. Некоторое время сестра так и лежала неподвижно, а потом лицо ее исказилось, как бывает, когда съешь лимон. Таська куксилась, морщила нос, щурилась на танцующие по стене звезды… и вдруг расплакалась. Маленькие ручки, вырвавшись из одеяльного гнезда, вцепились в Димкину футболку. Таське было страшно. Не из-за рыбы, нет. Ведь ее выели изнутри, как ведерко мороженого, не монстры, а люди, оставив совершенно беззащитной.

Димка с удивлением наблюдал за тем, как проявляется прежняя Таська, испуганная, так и не нашедшая свои разбежавшиеся буквы, но живая. Точнее – оживающая. Кукольное лицо становилось некрасивым – люди в принципе не умеют красиво искренне плакать. Димка примял шапочку Таськиных волос, убрал челку, чтобы открыть грустные приподнявшиеся брови, и улыбнулся. Как же, наверное, Таське было тяжело. Все это время.

– Тась, я тебя не оставлю. – В тот момент Димке казалось важным донести до нее именно это. – И если вдруг захочешь поговорить… – Он потянул себя за одну из мочек, напоминая, что у него есть уши и он умеет грамотно ими распоряжаться. Он говорил тихо, но не из страха разбудить маму и навлечь на себя ее гнев. Он говорил тихо, потому что это была их с Таськой тайна. Которой она почти улыбнулась, растерев по лицу всю вытекшую из глаз воду.

С тех пор прошло достаточно времени, чтобы перестать удивляться. Хотя поначалу напрягало многое. Это несмышленого ребенка до визга радует, когда оживают любимые игрушки, – человек постарше, воспитанный фильмами ужасов, понимает: зашевелившиеся вещи, которые двигаться не должны, лучше выпотрошить с особой жестокостью, пока они не сделали то же самое с тобой. А потом желательно их еще и сжечь.

Димка помнит первого порезанного на лоскуты клоуна. И рыдающую в голос Таську, которая – не без его помощи – внезапно столкнулась с хрупкостью жизни. Правда, Димка думал, ей в этом поможет очередная дальняя родственница, на тело которой детей зачем-то повезут смотреть в пропахший благовониями и давящий образами храм. Но клоун определенно произвел на Таську неизгладимое впечатление. А Димку познакомил с незабываемым чувством стыда, когда он наконец понял, что попросту сломал одну из любимых игрушек сестры. Маму они тогда удивили. Разбуженная воплями, она влетела в комнату в одной ночнушке, включив свет быстрым ударом кулака. И обнаружила на полу Димку с половиной ножниц в одной руке и обезображенным клоуном в другой, а рядом – воющую Таську. Оправдаться было трудно, практически невозможно. Еще сложнее – осмыслить, что совсем недавно эта самая половина ножниц увеличилась до размера хорошего такого меча.

Мир, который Таська понимает интуитивно и который кажется ей логичным, не вписывается ни в какие Димкины рамки. Возможно, сказывается возраст. И полнейшая неопытность в общении с ожившими игрушками. В его детстве все было определенно проще. Димка хотя бы не выискивал среди своих вещей то, что могло его убить.

Поначалу эта новая жизнь захлестнула свежими эмоциями, от которых, как выражается Тоха, сносило крышу. Но когда схлынули солоноватые волны эйфории, вместо нее выброшенными на берег камнями остались лежать вопросы. Например, почему Игра – именно так, по словам сестры, корректнее называть мир-за-стеклом – является на порог не каждый день. К сожалению, подокучать ими Димка, привыкший полагаться на собственные знания, книги и интернет, мог разве что Таське. Но та пожимала маленькими круглыми плечиками и зевала в ладони, будто собираясь чихнуть. «Игре не нравится, когда мне грустно. И она приходит. А если весело, то не приходит. Она странная». Что ж, Димке осталось только подслеповато, как позволяет чертово плохое зрение, поверить.

Ведь в правилах Игры Таська разбирается лучше. Наверное, потому, что не пытается объяснить их логически. Довольно сложно разложить по кирпичикам огромный живой мир, всеми многочисленными конечностями стоящий на безграничном полете воображения. Часть кирпичиков тут же отправится в небо, с десяток превратится в рыб, а один – или даже не один – совершенно точно попробует упасть тебе на голову.

Правил у Игры немного. Первое и основное: здесь возможно все. Красиво спрыгнуть с крыши в тягучем, похожем на патоку времени, превратить палку – и не только палку – в оружие, коснуться облаков и погрузить пальцы в их пушистую холодность.

Второе и менее понятное правило: Игра приходит только к детям. Взрослому сознанию жизненно необходимы удерживающие его рамки.

Третье и наиболее тревожное правило: Игра заканчивается, когда ты проигрываешь. И что стоит за этим «проигрываешь», не знает даже Таська. Но сама мысль о поражении пугает ее до дрожи в маленьких коленках, до слез размером с кулак.