Тени за стеклом: читать начало книги онлайн

Дальше были врачи разной компетентности, мамины слезы – по себе или по Таське? – и папины ложные заверения о том, что она все-таки хорошая мать. Димка не лез, Димка молчал вместе с Таськой, теперь походившей на очень большую куклу. Он попросту не понимал, что сказать девочке, вмиг утратившей интерес ко всему. Только ночью Таська порой ненадолго оживала, чтобы зарыться в угол, соорудив слабое подобие прежних гнезд.

Вскоре врачи вместе с родителями все же к чему-то пришли. Мама и папа заглянули в комнату Димки и Таськи с самыми серьезными лицами, похожими на две восковые маски, и сказали:

– Милый, твоя сестра болеет.

Димка удивился. Но скорее обращению, потому что милым он перестал быть лет этак в пять. А вот болезнь Таськи его, на тот момент почти пятнадцатилетнего, нисколечко не шокировала. Он догадался. Когда Таська растеряла все свои выученные буквы и слова.

– Чем? – ровно спросил тогда Димка, но родителей его реакция почему-то не устроила: мама скривилась, как если бы учуяла запах послефизкультурного носка, хоть и тщательно попыталась это скрыть.

– У нее проблемы… – Мама наверняка силилась найти нужное определение для сына, не ставшего даже наполовину взрослым.

– С головой, – помог ей папа, за что мама тут же толкнула его плечом. На мамином языке это значило «Не мог помолчать?».

– Ее можно вылечить? – Димка сидел за уроками, под конусом света от настольной лампы, и ждал, когда ему расскажут хоть что-то. Но родители явно щадили его детские чувства.

– Коне-ечно, – протянула мама. И это, естественно, была полуправда. – С ней будут заниматься врачи. И мы.

Внезапно в этом «мы» Димка заметил себя. Того себя, которому даже не сказали, что с Таськой и как ей помочь. Того себя, который и собственные-то проблемы решить не мог, а на него уже взвалили чужие. Того себя, которому… было четырнадцать, мама, четырнадцать лет.

Первые месяцы батарейка маминой любви казалась практически бесконечной, автозаряжаемой. Мама готовила фотогеничную еду, помогала Таське искать потерянные буквы, интересовалась Димкиной учебой и даже обнималась – чего давно уже не случалось. А если и случалось, то не с Димкой точно. Но Таська вновь теряла буквы, Димка не спешил откровенничать, а папа настолько привык к маминой заботе, что сменил руки на лапки – а уж ими ни посуду помыть, ни со стола убрать.

Что делал все это время Димка? Ходил в школу, оттирал чужие следы со своего портфеля (их стало значительно меньше в сравнении с прошлым годом), будто специально созданного, чтобы на нем топтались, и тоже занимался с Таськой. Настал его черед говорить, а ее – слушать. И делала она это, как ему казалось, с большим интересом.

Но вот мамина батарейка села. И мама вернулась к привычной жизни, вычеркнув слово «больная», стоявшее перед словом «дочь». У Таськи все еще были врачи – и один уж слишком навязчивый логопед, будто ненавидевший Димкину странную «р», – и лекарства тоже были. А Димке все еще никто не говорил, какой у Таськи диагноз и что с ним делать. Видимо, до понимания его Димка пока не дорос, хотя к пятнадцатому году и начал наконец вытягиваться, потихоньку нагоняя Розу – самую долговязую в классе.

Зато четырнадцати лет вполне хватало, чтобы взвалить на Димку ответственность, – и ее щедро вытряхнули ему на голову, с каким-то даже садистским удовольствием. Мама слишком хотела свободы, но могла получить ее лишь одним способом – забрав у кого-то. И Димка отдал свою почти покорно, выслушав перед этим утешительное «Но это же не каждый день». Легче не сделалось ни на грамм.

Так в его жизни стало очень много Таськи. Настолько, что она порой вытесняла все, кроме учебы. И пока мама обретала прежние интересы и друзей, контакты которых давно покрылись пылью, Димка только терял, по большей части – время. В какой-то момент ему даже показалось, что скоро он возненавидит Таську. Но этого не случилось. На нее вообще удивительным образом не получалось злиться.

Какое-то время внутри Таськи будто не было ее самой. В ней погасло маленькое солнце, до того пытавшееся проникнуть во все уголки квартиры. Бананы так и лежали на столе нетронутыми, стиральная машина пережевывала исключительно одежду, а книжки с красивыми цветными иллюстрациями тосковали на полках. Раньше у Таськи был миллион вопросов – и не каждый имел удобную форму, чтобы уложиться в голове, – теперь остался только заяц в клеточку, которого она иногда обнимала, устроившись в углу. Заяц без имени. И рта.

Иногда Таська говорила отдельные слова. «Спасибо» – маме, за еду, за какао, за белые бо́чки зефирин. «Держи» – папе, передавая ему вещи разных размеров, иногда – даже когда не просили. «Дима» – Димке, и он не понимал, почему из всего многообразия, которое мог предложить любой из существовавших словарей, она выбрала именно его имя. Но если Таська звала, это было для нее важно, и Димка всегда откликался.

Но однажды ночью все перевернулось. И Димка почувствовал себя Алисой из книжки – ну, если бы та была мальчиком. И опасалась кушать всякую дрянь с бирками, пусть даже очень привлекательными.

Его разбудил холодный ветер – бесцеремонно схватил за волосы и заполз змеем под тонкую прослойку одеяла. Димка отвернулся к стене, накрылся с головой и подтянул колени к груди, не сразу сообразив, что ветер явно кто-то впустил. Быстро нашарив рукой очки, лежавшие на письменном столе у кровати, Димка нацепил их, но лучше не стало. Комната плыла, утекая в образовавшуюся брешь, пока по темным стенам сползали жидкие тени, оранжевые от подъездного фонаря.

Медленно переведя сонный, осоловелый взгляд на окно, Димка увидел Таську. Она в бежевой пижаме с котиком стояла на подоконнике в компании полудохлых маминых цветов и топталась босыми ногами, обнимая безымянного зайца. Лбом Таська прижималась к стеклу и что-то тихо бормотала. В тот момент Димка удивился, как много слов – или буквосочетаний – сыпалось из ее рта сухим песком и опадало к маленьким шевелящимся пальцам.

– Тась, – прохрипел Димка, поняв, что голос, как, впрочем, и все тело, слушается его с огромной неохотой. Прокашлявшись, он еще раз позвал: – Тась! – И добавил: – Ты чего туда забралась?

– Рыбка хочет увидеть заиньку, – ответила Таська, не повернувшись. Будто эта самая рыбка была незваным гостем, которого Таська не слишком хотела впускать, но вежливость обязывала.

– Какая рыбка, Тась?

Приподняв очки, Димка потер глаза. В этом доме и цветы-то не жили, а так – выживали. Рыбку и вовсе пришлось бы спустить в унитаз в первые же дни, притом скорее из жалости. Родители, конечно, думают о том, что Таське нужно прививать умение о ком-то заботиться, за кого-то нести ответственность. Но Димка трактует это иначе: однажды ребенок должен понять бренность белковых оболочек. Впрочем, с чужой смертью Таська наверняка столкнется внезапно, как Димка однажды, и, вопреки маминым ожиданиям, сделает свои выводы, от которых, возможно, расстроится только больше.

Так, с Димкой это случилось еще в дотасечные времена. Когда родители, желая побыть вдвоем и без свидетелей, отправляли его погостить на лето в далекое замкадье, к бабушке по папиной линии. Ее квартира пахла котлетами, «Звездочкой» и тройным одеколоном, к которому, если верить надписи, приложил руку сам шапконосный император, поделившийся именем еще и с тортом. Бабушка была странной: говорила с невидимыми людьми и могла резко замереть посреди комнаты статуей. Но Димку она любила, а главное – помнила.

Однажды Димка проснулся. А бабушка – нет. Он честно ждал до середины дня, даже сам разогрел себе суп, а когда понял – принял единственное верное для ребенка его малых лет решение: долбиться в квартиры соседей и орать. Мама с папой приехали не сразу. А когда приехали, им было не до Димкиного опухшего лица, не до его истерик. И тогда он будто бы выключился. Принял еще одно пугающее своей малопонятностью правило: люди просто умирают.

Таську непривычное пугает, а смерть – так и вовсе может доломать. Поэтому Димка всячески упорядочивает для нее мир. И поэтому же он категорически против кошек, собак, хомячков и рыбок, за которыми к тому же следить будет явно не Таська.

Всмотревшись в густую ночь, которую не слишком старательно разгоняли фонари, Димка не увидел ничего даже отдаленно напоминающего рыбу. Ни единого облачка. Ноги похолодели, а внезапное подозрение прогнало остатки сна. Ведь на третий этаж, наверное, можно забраться – пускай Димка и не пробовал. А там уж представиться маленькой доверчивой девочке кем угодно – хоть рыбой, хоть птицей.

Найдя в проеме между шкафом и стеной палку для штор, о существовании которой благополучно забыли сразу после покупки, Димка прикинул, можно ли ею отбиться от кого-то. Кроме штор. И смело шагнул к Таське, готовясь к чему угодно.

– Слезай. – Димка обхватил Таську за пояс, почувствовав на ее животе плюшевость объемной кошачьей мордочки. О том, почему Таська резко стала такая общительная, он спросит потом. А пока нужно осторожно затворить окно, пока рыбка – или кто там – не сунул в щель то, что помешает его закрыть.