Мифы майя. От жертвоприношений и священного какао до книги «Пополь-Вух» и подземного царства Шибальбы: читать начало книги онлайн

Пять временных блоков явно перекликаются с хорошо известными легендами астеков о «Пяти Солнцах», где каждое из «Солнц» знаменуется созданием мира и концом света. Астеки, последними из всех перенявшие общую мезоамериканскую научную традицию, уже воспринимали ее именно как некую легенду, не понимая точного астрономического содержания. И потому они воспроизводили ее в виде увлекательного, но маловразумительного мифа. Нет сомнений, что подобный рассказ мог существовать и у майя в собственной версии, следы которой мы видим в знаменитом эпосе майя-киче «Пополь-Вух». Поскольку именно астекская версия мифа повлияла на всеобщую истерию «майя-2012», остановимся на нем чуть подробнее. О чем он повествует?

На момент повествования мифа она еще не заканчивалась. Однако носители знания, «старики», предсказывали, что наступят землетрясения и голод, отчего все люди и должны погибнуть. И этот конец света должен был произойти в 1402 году, чего, как известно, все же не случилось. Астеки и понятия не имели о разработанной майя (и даже их предшественниками) календарной системе долгого счета. Обитатели центральной Мексики оперировали 52-летними циклами. Сам календарь выглядел как круг с чередующимися недельно-месячными циклами, когда сочетание определенного дня недели, месяца и даты может повториться только через 52 года. Тут и появляется знаменитый астекский каменный круг, именуемый в простонародном интернете «календарем майя»! В качестве искаженного воспоминания о майяской календарной системе в нем оставалось именно 13 календарных циклов. И потому астеки решили составлять циклоблоки по 13 х 52 года. Это произошло неслучайно: свой календарь они приспособили исключительно ко времени существования астеков, охватывая период в 3380 лет, или 65 циклов по 52 года. Впрочем, в разных версиях упоминаются и 2628, и даже 18 018 лет. Однако излишне долгие периоды намеренно игнорировались, поскольку не имели практического значения.

Более того, стремясь к максимальному упрощению календаря, астеки даже сократили пять солнц до четырех. Но любопытно, что в своих мифах они сохранили деление одного из них на два периода – по 7 и по 6 циклов, что с позиций астекского календаря не имеет никакого смысла. А вот в майяской системе это соответствует промежуточной круглой дате 7.0.0.0.0, приходящейся на начало новой эры – 354 г. до н. э. В мифах астеков на ту дату пришлось важное событие: бог Тлалок, при котором люди занимались жалким собирательством, передал правление своей жене, богине плодородия Чальчиутликуэ. Именно при ней потоп окончательно уничтожил Четвертое Солнце, «мост соединил небо и землю», возникло земледелие, и началась полноценная жизнь.

Почему же носители современной европейской культуры вдруг уцепились за индейские мифы? Снова обратимся к истории. Само возникновение христианства связано с ожиданиями в иудаизме Мессии как провозвестника новой эпохи. Она, как и у майя, рассчитывалась астрономически и была связана с переходом к солнечному календарю в момент прецессионного перехода из созвездия Овна в Рыбы. Апокалипсис Исайи содержит эсхатологические пророчества, сделанные в IV в. до н. э., которые, кстати, совпадают с промежуточной датой майя 354 г. до н. э. Пророчества были приурочены к прецессионному проходу относительно β Овна, последней яркой звезды созвездия, расположенной чуть выше зодиакального круга. На эту дату назначался Судный день. До перехода восхода в созвездие Рыб и начала христианской эры, то есть до вероятного первого Богоявления, оставалось около 350 лет.

В отличие от астрономических расчетов, мифологические ожидания на рубеже нашей эры не оправдались. Теологи чуть подправили предположения относительно Судного дня. Но ожидания «конца света» остались, нося по преимуществу милленаристский или прецессионный (астрономический) характер. Причем в Средние века в миф о «конце света» верили даже астрономы. В 1373 г. византийский ученый Исаак Аргир уже понимал, что юлианский календарь и правила расчета пасхалий нуждаются в коррекции, – из-за набежавшего несоответствия весеннего равноденствия 21 марта. Тем не менее он не видел в этом смысла, так как искренне был уверен, что в 1492 г. должно наступить «светопреставление», поскольку исполнится 7000 лет с «сотворения мира», и уточнение календаря уже не имеет для человечества принципиального значения. Предчувствия Аргира частично оправдались, но только для обитателей Американского континента – в 1492 году был открыт Новый Свет, и началась кровавая конкиста, разрушившая мир индейцев. Европейцам потекло богатство, но они с тупым упорством продолжили ожидать очередного конца света в каждый миллениум, включая 2000 год. Поскольку и тогда ничего не случилось, то катастрофу перенесли на майяский миллениум – дату 13.0.0.0.0., или 24 декабря 2012 года.

Таким образом, различные по своему происхождению индейские эсхатологические мифы, отражающие древние календарно-астрономические знания майя, вместе с европейской милленаристской традицией и стали основой для нового, вполне современного мифа о конце света в 2012 году.

Знаменитый владыка Болон-Йокте, о котором вспомнили в связи с «концом света 2012». На самом деле речь идет о планете Марс в его синодическом периоде. Дрезденский кодекс, с. 39.

SLUB Dresden, Mscr. Dresd. R. 310 (Public Domain Mark 1.0)

Впрочем, в древней Америке «конец света» был не только и не столько вселенским. Рождение и разрушение мира как бы переживались каждый год, привязанные к двум солнцестояниям и двум равноденствиям. Согласно одной из наиболее древних традиций майя, солнечный год заканчивался и начинался в зимнее солнцестояние. В каждой общине заново разжигался огонь и изготовлялись новые предметы обихода, затем следовали месяцы бурной хозяйственной деятельности, начиная с подготовки полей, посева кукурузы и заканчивая сбором урожая. Последний из 18 месяцев по 20 дней так и именовался – Шуль, то есть «конец». После него и наступал «конец света» – пять дней без названия. Наступало время духов. Людям не рекомендовалось выходить из дома, запрещалось работать, мыться и причесываться, кроме того, следовало избавиться ото всех старых вещей. Разрешалось лишь жечь копал и делать подношения богам. Именно эти пять дней без имени нашли свое отражение в мифах в качестве некого правила, которое невозможно нарушить.

По всей видимости, «конец света» у индейцев майя вовсе не подразумевал полного конца, а лишь был предпосылкой для возникновения новой эпохи или жизни. Циклы жизни и смерти мира воспринимаются человеком как некие временные отрезки, формирующие циклы высшего порядка. Однако важно помнить, что базовой единицей всех этих величин является самый древний, биологический суточный цикл человека, в котором пробуждение с восходом солнца переживается как рождение, а засыпание – как смерть. И мифы повествуют именно о нем. Сновидения же считаются странствиями души по потустороннему миру.

Мифы майя и других индейских народов вошли в мировую культуру после начала великих географических открытий XV–XVII вв., когда европейцы стали захватывать Американский континент.

В начале XIX в. положение стало меняться: после упорной борьбы страны Латинской Америки обрели независимость. Мексика получила ее в 1821 г., тогда же ее добиваются и страны Центральной Америки, входившие во времена колонии в генерал-капитанство Гватемала. С образованием молодых самостоятельных государств начался процесс формирования наций и, как следствие, национальных культур. Он не мог обойтись без формирования новых общенациональных идеалов у молодежи, что неизбежно привело к созданию национальных литератур. Особое значение придавалось литературе для детей, куда и относят обычно мифы и легенды. Основоположниками детских литератур становились, как правило, политики, бывшие одновременно педагогами-просветителями. Следует заметить, что их собственные произведения всегда отличались излишней дидактичностью и сильной религиозной направленностью и потому популярностью не пользовались.

В Мексике национальная литература для детей появилась одной из первых на континенте благодаря тому, что правительство традиционно ориентировалось на слияние индейской и испанской культур. Совершенно иначе дело обстояло в странах Центральной Америки. Здесь, особенно в Гватемале, до сих пор сохраняется культурное обособление многочисленных индейцев и малочисленных креолов. Творчество центральноамериканских авторов, как правило, удовлетворяло запросы испаноязычного меньшинства и развивалось, ориентируясь на европейские образцы. Главным образом, это были основанные на упрощенных мифах сказки, в которых в то время обыкновенно совмещались чисто европейские сюжеты и правила морали с местным колоритом, как, например, в сказке «Хуан-Туль Злодей» или узнаваемом с полуслова эзоповском сюжете в притче «Цикада и муравей».

Чуть позже возникают и так называемые «авторские» индейские сказки. Литераторы, столкнувшись с необходимостью интерпретировать абсолютно чуждую им культуру, пытались из разрозненных отрывков и малопонятных версий мифов составить более или менее вразумительный, с их точки зрения, текст.

Индейское мировосприятие создало и другого гватемальского писателя, наполовину майя, уже упоминавшегося основоположника магического реализма и лауреата Нобелевской премии Мигеля Анхеля Астуриаса.

К магическому реализму относятся многочисленные повторяющиеся мифы и рассказы об оборотнях – нагуалях. Зачастую они сродни такому жанру, как былички – это подлинные, по мнению рассказчика, истории, которые приключаются с обычными соседями и родственниками, иногда при появлении незнакомого персонажа, и не имеют никакого объяснения с точки зрения общепринятой научной картины мира. Однако сюжет следует канонам некой «иной» картины, которая всем известна, но обычно официально не признается. Именно полное отсутствие рациональной интерпретации позволяет отнести эти странные истории к традиционным «мифам». Впрочем, если быть точным, они воспроизводят действия обычного человека, оказавшегося вдруг в некоем «чудном» пространстве. Тем не менее именно эта культурная реальность и стала отличительной чертой современной латиноамериканской литературы, получив название «магического реализма».

Кстати, тот же принцип еще в XIX веке использовал в своих повестях замечательный писатель В. Ф. Одоевский применительно к чудесному миру «иной реальности», в которой живут народы русского Севера. Одно из универсальных правил «иной» реальности – ее неистребимая живучесть: ее понимает и воспринимает большинство, несмотря на самый въедливый скептицизм любого современного общества.

Множество сказок, возникших за последние пять веков, тесно связаны с европейской традицией. И если в индейских версиях мы постоянно встречаем в качестве носителей мудрости жрецов, богов Хунабку, Хуракана, прародителей Ишпиакок и Ишмукане, владык Солнца и Луны, то главными героями, решающими нравственные проблемы, в христианизированных версиях становятся Христос, Пресвятая Дева, Господь Бог, священник и дьявол. Примечательно, что священник – часто персонаж отрицательный и нередко порочный, в отличие от мудрого индейского жреца. Тогда как дьявол иногда предстает вершителем правосудия, поскольку индейцы отождествляют его со своими древними богами, которых запретили католические священники.

Книги, или кодексы, майя представляли сложенный гармошкой длинный лист «индейской» бумаги из коры фикуса. Растягиваясь, эта полоса собой напоминала змея. Бумага покрывалась грунтом, поверх которого наносились тексты и рисунки. Из огромного количества книг майя до наших дней сохранились лишь три.

Фото К. Ямашевой

В XX в. появились этнографы, и они также записывали индейские мифы. Но между ними и носителями информации всегда стоял барьер недоверия, за которым тщательно прятались «сакральные» знания. Особая заслуга принадлежит фольклористу Антонио Медис Больо, собравшему множество замечательных сказок, легенд и мифов мексиканских индейцев. Сейчас формируется особый слой интеллектуалов из индейской среды, которые также записывают предания своего народа, не искажая их, в отличие от костумбристов, литературной обработкой. В качестве примера можно привести творчество уже цитировавшегося Хорхе Кокома – современного юкатанского индейца майя, потомка древнего царского рода.

Существует немало исследований, посвященных и легендам, и мифам, и сказкам, и различаются они между собой лишь тем, насколько рассказчик удален по времени от отраженной в них модели мира, а также тем, насколько сильно упрощается текст для лучшего его понимания аудиторией. Ни мифы, ни легенды никогда не писались специально для исследователей – то были первые научные картины мира, которые в доступной форме распространялись в народе. Первыми их потребителями, естественно, были дети, поскольку им следовало с самого начала знать место, где им предстоит жить. Им надлежало усвоить в доступной форме правила этого мира и научиться их соблюдать. Хранителями такой важной информации, естественно, становились старики, на которых лежала забота передать ее следующим поколениям, дополняя по необходимости новыми, более современными включениями.

Собственно, все это характерно и теперь, поскольку подобная схема универсальна для всех народов и эпох, включая наше время. Примечательно, что некоторые тексты («Как появился огонь», «Пещера Вомвом») написаны с сохранением стихотворного ритма повествования – почти обязательного компонента устного творчества. Это облегчало и запоминание, и воспроизведение. Ритм не считался особым поэтическим изыском – он был обязателен при изложении всякого важного текста, причем не только в глубокой древности. Достаточно вспомнить, что и в Европе научные трактаты писались в виде тяжеловесных стихов вплоть до XVIII века.

В Новом Свете на протяжении более чем двух тысяч лет копился мощный пласт из описаний достаточно сложных религиозных представлений, научных знаний и исторических событий. На них вырастали поколения индейских детей, которые, в свою очередь, передавали и продолжают передавать наследие своим потомкам.

Однако мифы майя складывались не только и не столько для памяти о прошлом. Чаще всего кажется, что они посвящены постижению бытия, – это внешнее, открытое содержание мифа. В чем смысл жизни: в богатстве, могуществе, красоте? А может, в доброте, трудолюбии и преданности? Такой оставшийся без ответа вопрос мы находим в тексте «Грусть индейца», финал которого провоцирует самые разнообразные рассуждения. Из глубины веков индеец майя как бы спрашивает: «Что же несет миру могущество человека?» И что нам ответить на это сейчас, когда человек становится рабом и жертвой своего могущества?

Сказочный мир индейцев Мексики и Центральной Америки… Он чудесен, необычен, непривычен, иногда не до конца понятен нашему рациональному разуму. Но этот мир всегда открывается сердцу, для которого близки и доступны такие человеческие качества, как честность, преданность, доброта, любовь, бескорыстие и отвага – при каких бы обстоятельствах они ни проявлялись и кто бы ни становился их носителем, будь то индейцы, метисы, испанцы или русские…

Глава 2. Сотворение мира