Замечательные и загадочные личности XVIII и XIX столетий (репринт, старая орфография): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Во всемъ этомъ наставленіи Фотія нѣтъ ничего такого, чтобы обнаруживало въ юрьевскомъ архимандритѣ духъ прозорливости, да и все оно заключается только въ предложеніи такихъ мѣръ, при которыхъ вопросъ о способѣ ихъ практическаго осуществленія все-таки остается на первомъ планѣ. Одно только можно сказать въ похвалу Фотія по поводу этого наставленія, что здѣсь не слышится заносчивый фанатизмъ, а скорѣе проглядываетъ вѣротерпимость.

Самому Фотію не удавалось, однако, обращеніе изъ раскола на путь истинный. Такъ, однажды, Аракчеевъ прислалъ къ нему въ Юрьевъ монастырь, для духовной выправки, впавшаго въ ересь и совращавшаго въ нее другихъ донскаго есаула Котельникова. Но еретикъ-есаулъ былъ себѣ на умѣ: онъ началъ, повидимому, поддаваться увѣщаніямъ Фотія и смиренно попросилъ у него 5,000 рублей. Фотію сумма эта показалась слишкомъ велика, а раскаявшійся въ своихъ заблужденіяхъ Котельниковъ удовольствовался 1,000 рублями. Получивъ эти деньги, онъ немедленно уѣхалъ къ себѣ на родину и, позабывъ тамъ увѣщанія Фотія, началъ снова проповѣдывать ересь. Привезли есаула опять въ Юрьевъ монастырь и снова хотѣли поручить исправленіе его Фотію, но Фотій, понявъ въ чемъ дѣло, отказался отъ этого предложенія. Тогда за обращеніе есаула взялся одинъ монахъ, но дѣло кончилось тѣмъ, что его самаго Котельниковъ обратилъ въ свою ересь.

Наступило царствованіе императора Николая Павловича, предвѣщавшее порядки отличные отъ тѣхъ, которые были при его предшественникѣ. Аракчеевъ потерялъ всю свою силу, а въ лицѣ его Фотій лишился главнаго своего покровителя. Тѣмъ не менѣе, однако, на первыхъ порахъ и новый

государь оказалъ Фотію свое расположеніе, чѣмъ, конечно, Фотій былъ болѣе всего, а быть можетъ даже и исключительно, обязанъ графу Алексѣю Ѳедоровичу Орлову, пользовавшемуся особенною милостію государя. Черезъ него императоръ Николай Павловичъ объявилъ, 6-го февраля 1826 года, благодарность Фотію за поданныя имъ бумаги и разрѣшилъ ему писать прямо въ собственныя руки государя о всемъ, что нужно и угодно. Затѣмъ, 18-го мая того же года, опять чрезъ графа Орлова, императоръ подтвердилъ данное Фотію разрѣшеніе пріѣзжать въ Петербургъ во всякое время. Можно было, однако, предвидѣть, что прежнее значеніе, пріобрѣтенное Фотіемъ у императора Александра Павловича, не возстановится. Воцарившійся теперь государь не былъ податливъ на увѣщанія какихъ бы-то ни было проповѣдниковъ и былъ совершенно чуждъ того религіознаго мистицизма, которому такъ сочувствовалъ императоръ Александръ Павловичъ, не мало содѣйствовавшій своимъ примѣромъ тому настроенію, въ какомъ находилось при немъ и высшее и среднее русское общество. Императоръ Николай Павловичъ пошелъ прямо своимъ собственнымъ путемъ и, не стѣсненный никакими отношеніями ни къ католическимъ, ни къ протестантскимъ обществамъ, могъ совершенно свободно наложить на нихъ свою руку, безъ постороннихъ въ этомъ случаѣ побужденій и безъ всякой поддержки со стороны архіереевъ, архимандритовъ и всего освященнаго собора. При извѣстномъ прямодушіи императора Николая Павловича, такія загадочныя личности, какъ Фотій, не могли уже имѣть никакого вліянія. Дѣйствительно, Фотій былъ скоро забытъ и въ продолженіе первыхъ тринадцати лѣтъ новаго царствованія не былъ удостоенъ со стороны государя никакимъ знакомъ вниманія. Только однажды императоръ Николай Павловичъ, прибывшій неожиданно, 24-го мая 1835 года, въ Юрьевъ монастырь и осмотрѣвъ его, по прибытіи своемъ въ Петербургъ, объявить чрезъ митрополита Серафима, что онъ нашелъ въ монастырѣ «отмѣнное устройство и чистоту». Но это было заявленіе такого рода, которое дѣлалось государемъ и относительно всякаго начальника какой-либо команды или учрежденія, о какихъ же либо особыхъ подвижническихъ заслугахъ Фотія не было и помину.

Фотій, оставленный, какъ мы сказали, до конца жизни на мѣстѣ архимандрита въ Юрьевомъ монастырѣ, при щедрыхъ даяніяхъ графини Орловой, продолжалъ устроивать и украшать эту обитель, но недуги его развивались все сильнѣе и сильнѣе. Болѣзненный съ молодыхъ лѣтъ, Фотій, въ добавокъ къ этому, сильно изнурилъ себя богоугодными, по его мнѣнію, подвигами. Въ одномъ изъ писемъ своихъ къ Орловой, относящемся къ 1821 году, онъ писалъ: «со дня облеченія моего въ образъ ангельскій, я хитонъ носилъ власяный и удручалъ себя тяжестію, изъ крестовъ многихъ составленною. Сатана позавидовалъ кресту моему, подъ нимъ же я путь мой имѣю, скорбь велію мнѣ сотворилъ. Устроилъ супостатъ ковы мнѣ отъ ношенія на мнѣ всегдашней тяжести, удручающей тѣло мое, изгноилъ плоть мою до костей моихъ на всей груди; на сихъ дняхъ изрѣзана ради изувѣченія грудь моя по средѣ и всѣ кости почти на ней обнажены: вся грудь моя на себѣ имѣетъ яко одну рану, внѣ и внутрь вся грудь моя есть едина рана. Правый сосецъ внутрь отъ огня изгнилъ. Стою еще на ногахъ иногда, но слабъ какъ тѣнь».

Послѣ такой страшной болѣзни, и при томъ нагнанной сатаною, Фотій не могъ уже никогда поправиться и оставался всегда хилъ и слабъ, а продолжительныя молитвенныя бдѣнія и строгій постъ, доходившій до воздержанія отъ всякой пищи въ теченіе цѣлыхъ недѣль, окончательно изнурили его. Онъ до такой степени боялся вліянія внѣшняго воздуха, что даже жаркою лѣтнюю порою ходилъ, какъ разсказываетъ Елагинъ, въ пяти теплыхъ одеждахъ. Болѣзненное состояніе Фотія, какъ мы видѣли, было, по отзыву его, причиною его отказа отъ архіерейской каѳедры, хотя, впрочемъ, сомнительно, чтобы онъ рѣшился, будучи даже совершенно здоровъ, покинуть добровольно Юрьевъ монастырь, на благоустройство котораго было, по желанію его, затрачено столько капиталовъ.

Такъ описывалъ свою болѣзнь самъ Фотій, но, между тѣмъ, встрѣчается о ней другое противорѣчащее этому извѣстіе. Такъ, г. Ф. Горбуновъ («Рус. Арх.» 1870 г., стр. 901) передаетъ, что вся болѣзнь Фотія… состояла только въ нарывѣ на груди, что Фотій не позволилъ доктору Соколовскому разрѣзать этотъ нарывъ, который вскорѣ прорвался самъ собою и что послѣ этого Фотій выздоровѣлъ.

Особенно неблагопріятно подѣйствовалъ на Фотія сдѣланный на него синоду доносъ о томъ, что онъ будто бы самовольно учредилъ крестный ходъ для перенесенія старыхъ иконъ изъ Юрьева монастыря въ другой, подвѣдомственный его благочинію, Клопскій монастырь. Старыя иконы, по распоряженію Фотія, несли туда торжественно нa рукахъ, народъ валилъ толпами на встрѣчу этой процессіи, а по селамъ священники выходили изъ церквей съ хоругвями и крестами, полагая, что идетъ настоящій крестный ходъ. За это Фотію было сдѣлано отъ синода внушеніе и это сильна потрясло его, отвыкшаго отъ всякихъ замѣчаній.

7-го января 1838 года Фотій слегъ въ постель и не вставалъ болѣе, такъ какъ 26-го февраля, во 2-мъ часу утра, онъ умеръ на рукахъ графини Орловой.

Фотій былъ погребенъ съ печальною торжественностью въ Юрьевомъ монастырѣ, въ пещерѣ или усыпальницѣ, подлѣ самой церкви Похвалы Богородицы. Здѣсь, у подножія креста, находятся два мраморныхъ гроба съ мраморными запаянными крышами. На одномъ, бѣломъ гробѣ сдѣлана по сребро-кованному покрову надпись: «Здѣсь покоится прахъ въ Бозѣ почившаго 1838 года февраля 26-го дня, въ часъ по полунощи и погребеннаго въ девятый день, 6-го марта, настоятеля, благодѣтеля и возобновителя святыя обители сея, преподобнаго отца священно-архимандрита Фотія». На другомъ, темноватомъ гробѣ, находящемся подлѣ перваго съ южной стороны, сдѣлана слѣдующая надпись на бронзовой досчечкѣ: «Здѣсь покоится прахъ графини Анны Алексѣевны Орловой-Чесменской, камеръ-фрейлины двора ея императорскаго величества и кавалерственной дамы ордена св. Екатерины меньшаго креста. Родилась 2-го мая 1785 года, скончалась 5-го-октября 1848 года».

Первый, если только мы не ошибаемся, упомянулъ въ печати о Фотіи покойный А. Н. Муравьевъ въ «Путешествіи ко святымъ мѣстамъ русскимъ». Авторъ этой книги, восхищаясь благолѣпіемъ Юрьева монастыря, вспоминая заслуги Фотія, какъ монаха и какъ настоятеля этой обители, упоминаетъ о томъ, что Фотій усовершенствовалъ пѣніе столповое или знаменное. «Величайшею же изъ заслугъ Фотія — пишетъ Муравьевъ — было возстановленіе древняго чина иноческой жизни въ своей обители и возбужденіе чрезъ то духа молитвы, ибо сердце его стремилось къ пустынному житію скитскихъ отцовъ и, посреди окружавшаго его великолѣпія святыни, самъ онъ велъ жизнь затворника, умножая строгость ея по мѣрѣ умноженія дней своихъ».

Елагинъ въ «Описаніи жизни графини Анны Алексѣевны Орловой-Чесменской», приводя этотъ отзывъ Муравьева о Фотіи, уснащаетъ его съ своей стороны еще разными похвалами въ честь иноческихъ добродѣтелей Фотія. Оба они — и Муравьевъ, и Елагинъ — не касаются, впрочемъ, тѣхъ обстоятельствъ, бывшихъ внѣ монастырскихъ стѣнъ, которыя доставили Фотію особую извѣстность, и, по всей вѣроятности, оба они умалчиваютъ объ этомъ только вслѣдствіе прежнихъ цензурныхъ условій, такъ какъ ничто не мѣшало бы имъ, при неизвѣстности еще въ ту пору матеріаловъ, представляющихъ Фотія въ настоящемъ невыгодномъ свѣтѣ, умилительно воспѣть его религіозно-гражданскіе подвиги въ защиту вѣры и отечества.

Въ 1868 году появилось въ «Чтеніяхъ общества исторіи и древностей» извлеченіе изъ Записокъ Новгородско-Юрьевскаго монастыря архимандрита Фотія». Издатель этихъ «Записокъ» предварилъ, что слѣдуетъ осторожно принимать показанія и отзывы «такого страстнаго человѣка», какъ Фотій, что должно «сличать ихъ съ показаніями и отзывами другихъ, болѣе хладнокровныхъ и безпристрастныхъ современниковъ, тоже не хуже знакомыхъ съ тѣмъ, что разсказываетъ Фотій». Упомянутое извлеченіе, касавшееся съ невыгодной стороны покойнаго митрополита московскаго Филарета, бывшаго нѣкогда, какъ мы видѣли, однимъ изъ покровителей Фотія, вызвало сильный протестъ со стороны покойнаго H. В. Сушкова. Опровергая справедливость этихъ «Записокъ», Сушковъ называетъ Фотія «въ сущности жалкимъ, страннымъ, смѣшнымъ изувѣромъ и самохваломъ». Одновременно съ этимъ явилось извлеченіе изъ тѣхъ же «Записокъ» въ «Чтеніи общества любителей духовнаго просвѣщенія», безъ всякой, однако, оцѣнки личности самого Фотія.

Съ тѣхъ поръ стали появляться все чаще и чаще разныя статьи и замѣтки объ юрьевскомъ архимандритѣ. На тѣ и на другія мы дѣлали ссылки въ нашей статьѣ, а теперь позаимствуемъ изъ нихъ только то, что прямо относится къ характеристикѣ Фотія.

Такъ, въ одной изъ упомянутыхъ статей мы читаемъ: «Фотій, какъ при жизни былъ для многихъ камнемъ преткновенія и соблазна, таковымъ остался и по смерти. Одни видятъ въ немъ фанатика, другіе хитраго лицемѣра, третьи орудіе Аракчеева». И далѣе: «личныхъ выгодъ онъ не искалъ никакихъ; будучи молодымъ монахомъ, возсталъ противъ приверженцевъ внутренней церкви, когда все сильное въ столицѣ было на сторонѣ ихъ. Онъ выступилъ обличителемъ сектъ, которымъ покровительствовалъ Голицынъ, и боролся до тѣхъ поръ, пока не выслали его изъ Петербурга. Нельзя, однако, не сказать, что Фотій видѣлъ худое и въ добромъ, какъ напримѣръ, въ распространеніи библіи, но здѣсь были злоупотребленія». Очевидно, что такой отзывъ сдѣланъ не въ порицаніе, а въ похвалу Фотію, какъ ревнителю ученія православной церкви.

Въ другой статьѣ высказано было о личности Фотія слѣдующее мнѣніе: «Строгій поборникъ православія и въ то же время распорядитель громадныхъ богатствъ графини Орловой, Фотій умѣлъ придать себѣ вѣсъ въ высшихъ кружкахъ тогдашняго во многихъ отношеніяхъ распущеннаго общества, имѣлъ доступъ во дворецъ, обличалъ сильныхъ міра сего и вообще нѣсколько поднялъ значеніе русскаго духовенства, до того тогда униженнаго, что издавались даже распоряженія, чтобъ помѣщики подносили священникамъ и причту, приходящимъ со святынею, лишь опредѣленное количество рюмокъ водки».

Еще болѣе похвалы воздается Фотію въ предисловіи къ рукописному «Начертанію его житія», бывшему у покойнаго от. М. Я. Морошкина. Здѣсь прямо говорится, что описаніе житія Фотія «сдѣлано съ тою единственною цѣлью, чтобы снять хотя нѣсколько завѣсу съ тайной подвижнической жизни почившаго, явить міру въ наши скудныя вѣрою и благочестіемъ времена ту истину, что не оскуде преподобный, и оправдать человѣка, котораго молва людская огласила и нерѣдко оглашаетъ доселѣ тяжелыми для благоговѣйнаго сердца слухами» [25]).

Наконецъ, въ разныхъ статьяхъ встрѣчаются отрывочныя замѣтки о Фотіи, направленныя не въ похвалу ему.

Изъ всего, что намъ пришлось прочитать написаннаго или самимъ Фотіемъ или о немъ, можно сдѣлать слѣдующій общій выводъ:

Юрьевскій архимандритъ Фотій, какъ монахъ, по своимъ отношеніямъ къ Орловой и по пользованію ея богатствами, не представляетъ вовсе идеала строгаго отшельника. Его самохвальство и заносчивость вовсе не подходятъ подъ уровень иноческаго смиренія и только продолжительныя молитвы и воздержаніе отъ пищи составляютъ отличительныя черты его монашескихъ добродѣтелей. Какъ настоятель Юрьева монастыря, онъ довелъ его не только до образцоваго порядка, но и до изумительнаго благолѣпія, что, конечно, не трудно было сдѣлать на счетъ громадныхъ пожертвованій богачки Орловой. Затѣмъ, Фотій представляетъ довольно замѣтную личность по тому только, что на немъ ярко отражается то религіозное, политическое, нравственное и умственное состояніе русскаго общества, въ какомъ оно находилось въ исходѣ первой четверти текущаго столѣтія. Важенъ тотъ фактъ, что аскетъ-монахъ, человѣкъ безъ всякаго образованія, безъ такой силы ума, которая могла бы тяготѣть надъ другими, безъ всякаго знанія общественной жизни, получаетъ вліяніе среди мірской знати и даже подаетъ совѣты по важнѣйшимъ дѣламъ государственнымъ. Не доказываетъ ли, однако, это близорукость тогдашняго правительства и отсутствіе твердо усвоенной имъ системы дѣйствій? Дѣйствительно, несмотря на всѣ восхваленія личныхъ добродѣтелей императора Александра Павловича, послѣдніе годы его царствованія представляли сильное разстройство и непослѣдовательность во всѣхъ правительственныхъ мѣрахъ, такъ какъ наряду съ чрезвычайною распущенностью, прикрываемою гуманностью и либерализмомъ, принимались иной разъ крутыя мѣры и противъ того, что прежде допускало и даже поощряло само правительство. При такой шаткости государственныхъ порядковъ, при неувѣренности правительства въ самомъ себѣ, при томъ религіозномъ направленіи, въ какомъ и мистицизмъ, и лицемѣрное благочестіе были главною основою, не представляетъ ничего особеннаго вмѣшательство Фотія въ государственныя дѣла подъ предлогомъ огражденія спокойствія въ государствѣ религіею, которой въ свою очередь грозила опасность, со стороны ея явныхъ и тайныхъ враговъ. Безъ всякаго, однако, сомнѣнія, Фотій, какъ простой монахъ, никогда не отважился бы на рѣшительный шагъ передъ государемъ, или же попытка его явиться совѣтникомъ царя была бы безуспѣшна, если бы у него не было въ высшемъ обществѣ сильной поддержки въ лицѣ графини Орловой и такого могущественнаго союзника, какимъ былъ Аракчеевъ. Безъ ихъ содѣйствія и участія, всѣ обличенія Фотія не только оставались бы гласомъ вопіющаго въ пустынѣ, но и не доходили бы даже по своему назначенію. Но вся обстановка Фотія сложилась такъ, что онъ и свои собственные взгляды и замыслы выдвинувшей его партіи могъ высказать тому, кто «одною чертою пера въ три минуты» могъ уничтожить все то, на что указывали ему, какъ на зло, гибельное для государства и церкви. Фотій воспользовался этимъ и при томъ подъ самымъ благовиднымъ предлогомъ, какъ инокъ православной церкви, явившись ея поборникомъ передъ тѣмъ, кто своею мірскою властію могъ охранить ея неприкосновенность и ея первенствующее значеніе въ государствѣ. Едва ли мы ошибемся, если скажемъ въ заключеніе, что всѣ дворскіе происки и подкопы, въ которыхъ участвовалъ Фотій, были главнымъ образомъ разсчитаны на религіозную впечатлительность императора Александра Павловича. На него должны были подѣйствовать туманносмѣлыя рѣчи Фотія, о христіанскихъ добродѣтеляхъ котораго была предварительно распущена около государя самая благопріятная молва.

КНЯЗЬ А. Н. ГОЛИЦЫНЪ

(1773–1844.)

КНЯЗЬ А. Н. ГОЛИЦЫНЪ. Съ гравированнаго портрета Райта.

Особое значеніе Голицына въ русскомъ обществѣ. — Предсказанія Чегодаева его матери. — Покровительство Перекусихипой. — Зачисленіе въ пажи. — Внимайіе Екатерины П къ маленькому Голицыну. — Сближеніе его съ великимъ княземъ Александромъ Павловичемъ. — Опредѣленіе Голицына ко двору великаго князя. — Смерть Екатерины. — Благосклонность Павла къ Голицыну. — Опала. — Высылка изъ Петербурга. — Пребываніе въ Москвѣ.

Князь Александръ Николаевичъ Голицынъ извѣстенъ какъ одинъ изъ самыхъ видныхъ русскихъ сановниковъ въ концѣ первой и въ началѣ второй четверти текущаго столѣтія и какъ одинъ изъ приближеннѣйшихъ лицъ къ императору Александру I. Кромѣ того, онъ въ исторіи духовной нашей жизни и въ современномъ ему русскомъ обществѣ является въ такомъ особомъ, своеобразномъ обликѣ, въ какомъ не явился ни одинъ изъ нашихъ сановниковъ. Въ свѣтскомъ обществѣ на него смотрѣли какъ на человѣка благочестиваго, почти какъ на святаго. Пишущему эти строки приходилось въ дѣтствѣ встрѣчать старика князя Голицына. Онъ благословлялъ дѣтей и возлагалъ имъ на голову руки и затѣмъ продолжалъ прерванный разговоръ, который онъ велъ на французскомъ языкѣ. По сохранившимся дѣтскимъ впечатлѣніямъ, надобно предполагать, что Голицына, — въ тѣхъ знакомыхъ ему домахъ, гдѣ онъ бывалъ, — принимали не столько съ почетомъ, какъ знатнаго вельможу, сколько съ тѣмъ уваженіемъ, какое оказывается высшимъ представителямъ церкви. Его дѣятельность въ религіозной сферѣ заставляетъ обратить на него особенное вниманіе нашихъ историковъ. До сихъ коръ объ его личности имѣется весьма тало подробныхъ свѣдѣній; они встрѣчаются преимущественно, такъ сказать, въ-разбросъ, а потому въ нихъ нѣтъ той цѣльности, какая бываетъ необходима, чтобъ объяснить умственный и нравственный складъ замѣчательнаго чѣмъ-либо человѣка.

Въ настоящее время такой недостатокъ значительно пополнился изданною въ Лейпцигѣ, на нѣмецкомъ языкѣ, книгою подъ заглавіемъ: «Fürst Alexander Nicolaewitsch Grolitzîn». Авторъ этой книги, Петръ фонъ-Гётце, умеръ въ 1880 году, въ Петербургѣ, въ чинѣ тайнаго совѣтника русской службы, 87-ти лѣтъ отъ роду. Окончивъ курсъ въ Дерптскомъ университетѣ со степенью кандидата философіи, Гётце, въ 1817 году, по пріѣздѣ въ Петербургъ, поступилъ подъ начальство князя Голицына, и потому книга его не столько біографическое сочиненіе, сколько его личныя воспоминанія. Мы воспользуемся его книгою, чтобъ, въ связи съ другими извѣстіями о князѣ Александрѣ Николаевичѣ Голицынѣ, представить, по возможности, болѣе точный очеркъ этой выдававшейся нѣкогда личности.

Князь Александръ Николаевичъ принадлежалъ къ одной изъ тѣхъ отраслей знаменитой въ нашей исторіи и вмѣстѣ съ тѣмъ многочисленной фамиліи Голицыныхъ, которая не отличалась богатствомъ. Онъ былъ прямой потомокъ князя Бориса Алексѣевича Голицына, воспитателя Петра Великаго, и сынъ отставнаго гвардіи капитана князя Николая Сергѣевича отъ третьяго его брака съ Александрой Александровной Хитрово. Княгиня Голицына, оставшись вдовою въ годъ рожденія ея единственнаго сына, вступила во второй бракъ съ Михаиломъ Алексѣевичемъ Кологривовымъ.

Гётце разсказываетъ, что ей еще до перваго брака предсказалъ какой-то жившій въ Москвѣ, считавшійся чудакомъ, князь Чегодаевъ, бывшій въ домѣ ея отца, что она скоро выйдетъ замужъ, овдовѣетъ на 26-мъ году и потомъ снова выйдетъ замужъ за вдовца и переживетъ его и что у нея отъ перваго супружества родится сынъ, который будетъ знаменитымъ государственнымъ человѣкомъ. Всѣ эти предсказанія сбылись, какъ сбылись предсказанія Чегодаева и насчетъ собственной его судьбы: онъ предсказывалъ, что будетъ сосланъ въ Сибирь, но что потомъ невиновность его обнаружится и онъ будетъ возвращенъ изъ отдаленной ссылки.

Мать Голицына была умная женщина, заботившаяся о воспитаніи своего сына. Онъ еще въ дѣтствѣ былъ записанъ сержантомъ въ Преображенскій полкъ, а когда нѣсколько подросъ, то мать отправила его учиться въ Петербургъ, поручивъ его попеченію одной своей хорошей знакомой, извѣстной каммеръ-фрау императрицы Екатерины II, Марьи Савишны Перекусихиной, которая не замедлила представить императрицѣ этого живаго и бойкаго мальчика. Онъ понравился государынѣ и она приказала опредѣлить его въ число пажей.

Екатериненскіе пажи состояли подъ вѣдѣніемъ гофмейстера и имъ давали свѣтское, поверхностное образованіе, приготовляя ихъ или въ гвардейскіе офицеры, или въ придворные кавалеры. Съ особенною тщательностью обучали ихъ французскому языку.

[25] Нѣкоторые подвижники Новгородскаго Юрьева монастыря передаютъ о Фотіи разныя легенды — плоды досужей фантазіи и, какъ намъ довелось лично слышатъ, сѣтуютъ, что этотъ «мученикъ» (!) до сихъ норъ не причтенъ въ ливу святыхъ (изъ «Русс. Стар.»).