Замечательные и загадочные личности XVIII и XIX столетий (репринт, старая орфография): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Увидѣвъ, что палатины не стало, эрцгерцогъ упалъ безъ чувствъ, и его вынесли какъ мертваго изъ той комнаты, гдѣ скончалась Александра Павловна. Убитый горемъ эрцгерцогъ въ тотъ же день выѣхалъ изъ Пешта въ Вѣну, а оттуда, для облегченія своей жестокой скорби, отправился на богомолье къ тѣмъ церквамъ и монастырямъ, которые въ особенности привлекаютъ къ себѣ набожныхъ католиковъ.

По отъѣздѣ эрцгерцога, начались приготовленія къ погребенію покойницы. Погребеніе было назначено на 9-е марта. Отецъ Симборскій подробно описываетъ ту борьбу, какую пришлось ему выдержать для того, чтобы похоронить дочь русскаго императора по обряду ея церкви и съ подобавшимъ ея сану благолѣпіемъ.

Началось съ того, что оберъ-гофмейстеръ назначилъ могилу великой княгини въ склепѣ капуцинской церкви. Склепъ этотъ былъ небольшой погребъ, имѣвшій входъ съ площади, на которой городскія торговки продавали лукъ, чеснокъ и всякаго рода зелень. Кромѣ того и въ самомъ погребѣ, который отдавался въ наемъ, хранились разные съѣстные припасы. Симборскій, въ виду этого, возразилъ прежде всего, что такъ какъ усопшая принадлежала къ греко-россійской церкви, то прежде погребенія гробъ ея долженъ быть выставленъ въ православномъ храмѣ. Хотя оберъ-гофмейстеръ только въ точности исполнялъ данныя ему изъ Вѣны приказанія, но, боясь навлечь гнѣвъ императора Павла, онъ долженъ былъ согласиться на это требованіе, и въ Петербургъ послано было извѣщеніе, что гробъ великой княгини останется въ русской церкви до высочайшаго повелѣнія отъ русскаго двора.

Въ ожиданіи этого, гробъ великой княгини былъ поставленъ въ небольшомъ чистомъ домикѣ, который находился въ саду и который былъ обращенъ теперь въ подвижную церковь, такъ какъ оберъ-гофмейстеръ настоятельно потребовалъ, чтобы тѣло покойной не оставалось во дворцѣ при погребальной обстановкѣ по греко-россійскому обряду. Католическое духовенство, распустившее слухъ о томъ, что эрцгерцогиня обратилась въ римскую вѣру, требовало, чтобъ оно, съ музыкою во главѣ, допущено было участвовать въ перенесеніи тѣла палатины изъ дворца въ церковь, но Симборскій отклонилъ это домогательство, ссылаясь на то, что восточная церковь, по своему чиноположенію, не допускаетъ смѣшенія съ западною.

По причинамъ, необъясняемымъ Симборскимь, отсутствіе вдоваго палатина продолжалось почти восемь недѣль, и въ это время духовникъ покойной эрцгерцогини получилъ изъ Вѣны отъ министерства ноту, въ которой сообщалось слѣдующее: «народъ ропщетъ, что доселѣ августѣйшая персона не погребена, чтобы сію печальную церемонію кончить въ неивеличайшемъ инкогнито, разумѣется, ночью и безъ всякихъ почестей».

Симборскій отвѣчалъ на это, что онъ съ своей стороны готовъ во всякое время совершить послѣдній погребальный обрядъ, но что «наивеличайшее инкогнито не принадлежитъ сему августѣйшему лицу, ибо цѣлому свѣту извѣстно, что ея высочество — дочь всероссійскаго императора и сестра всероссійскаго же императора, нынѣ царствующаго». Вслѣдствіе такого представленія «инкогнито» было отмѣнено, и разрѣшено было, чтобъ послѣ литургіи и отпѣванія гробъ былъ днемъ препровожденъ на капуцинское кладбище съ подобающее честью. Процессію, для участія въ которой явилось также и католическое духовенство, сопровождали толпы народа. Ко времени переноса тѣла пріѣхалъ русскій каммер-геръ Васильчиковъ, а потомъ и бывшій въ Вѣнѣ русскій министръ Муравьевъ-Апостолъ.

Нельзя не замѣтить въ сообщеніяхъ Симборскаго нѣкоторыхъ противорѣчій. Онъ, горько сѣтуя на то, что великую княгиню намѣревались похоронить въ склепѣ капуцинской церкви и заявляя, что это отклонено было только по его настоянію, далѣе разсказываетъ, что оберъ-гофмейстеръ, для отвращенія непріятностей, могущихъ послѣдовать отъ императора Павла, послалъ къ палатину на другой день послѣ смерти великой княгини проектъ, дабы въ недавно купленной деревнѣ, разстояніемъ отъ Офена въ 2-хъ нѣмецкихъ миляхъ, построить по греко-россійскому обряду церковь, въ которую бы изъ города перенести гробъ усопшей. Въ то же время оберъ-гофмейстеръ поручилъ Симборскому осмотрѣть мѣстоположеніе и сообщить объ этомъ свое мнѣніе. Отецъ Андрей нашелъ, что это мѣсто не соотвѣтствуетъ своей цѣли, такъ какъ оно лежало между винными погребами и что приличнѣе было бы построить церковь надъ гробомъ великой княгини въ собственномъ ея саду. Муравьевъ-Апостолъ поддержалъ требованіе Симборскаго.

Объ участіи во всѣхъ этихъ дѣлахъ «нѣжнаго» супруга Симборскій что-то не упоминаетъ. Онъ говоритъ только, что передъ отъѣздомъ въ Россію, палатинъ просилъ Симборскаго не освящать церкви до своего возвращенія. Возвратившись же изъ Петербурга, эрцгерцогъ началъ уклоняться отъ присутствованія при освященіи храма, такъ какъ ему старались внушить, что бытность его при такой церемоніи въ схизматической церкви нарушитъ духовные и гражданскіе законы австрійской монархіи, какъ страны католической. Потомъ, однако, эрцгерцогъ согласился, и церковь была освящена 30-го августа 1801 года. Погребеніе же великой княгини происходило безъ особенной пышности.

По случаю преждевременной кончины Александры Павловны Державинъ написалъ стихотвореніе, подъ заглавіемъ: «Эродій надъ гробомъ праведницы». Въ стихотвореніи этомъ кромѣ сожалѣнія о смерти великой княгини, встрѣчаются еще намеки политическаго свойства. Такъ Державинъ писалъ:

Безъ всякаго сомнѣнія въ строкахъ этихъ дѣлался намекъ на императрицу Терезу, и далѣе:

Въ объясненіяхъ же Державина къ этому сочиненію, между прочимъ, сказано: «Говорили тогда, что церковь нарочно была построена небольшая, чтобъ венгерцы (православные) не стекались въ нее въ значительномъ числѣ и не утверждались въ своей вѣрѣ». Замѣчаніе это совершенно согласно съ тѣмъ, что сообщаетъ Симборской о постройкѣ православной церкви надъ прахомъ великой княгини. Въ другомъ мѣстѣ Державинъ разсказываетъ: «Носилась молва, что общая привязанность венгерцевъ къ эрцгерцогинѣ возбудила опасеніе, чтобъ, по участію Россіи къ супругѣ палатина, Венгрія не отдѣлилась и не сдѣлалась особымъ королевствомъ, и что огорченія, претерпѣваемыя эрцгерцогинею въ семъ отношеніи, разстроили ея здоровье и наконецъ прекратили и жизнь ея».

Для подозрѣнія венгерцевъ австрійское правительство имѣло нѣкоторое основаніе, такъ какъ въ 1795 году въ Венгріи былъ открытъ заговоръ съ цѣлью отторженія этой страны отъ монархіи Габсбурговъ. Вожди заговора епископъ Іосифъ-Игнатій Мартинбвичъ, Сиграй, Гантноци, Лацковичъ и Семпаріарій, какъ главные виновники, погибли на эшафотѣ. Они замышляли отдѣлиться отъ Австріи и образовать изъ Венгріи особое королевство, призвавъ на древній престолъ Арпадовъ эрцгерцога Александра-Леопольда. Когда заговоръ былъ открытъ, эрцгерцогъ-палатинъ, предшественникъ Стефана, уѣхалъ изъ Пешта въ Вѣну и, 12-го іюля 1795 года, погибъ въ Люксельбургѣ отъ неосторожности при спускѣ фейерверка, устройствомъ котораго онъ, при своей страсти къ пиротехникѣ, такъ дѣятельно занимался. На его мѣсто палатиномъ венгерскимъ былъ назначенъ младшій братъ его эрцгерцогъ Стефанъ-Іосифъ, будущій супругъ Александры Павловны, и ничего нѣтъ мудренаго, что вѣнскій дворъ вообще и въ особенности послѣ брака палатина съ русскою великою княжною, не перешедшей въ католичество, могъ подозрѣвать, что какъ венгерцы, такъ въ особенности обитатели Венгріи — сербы — послѣдователи восточной церкви, могутъ повторить неудавшійся однажды замыселъ, клонившійся къ тому, чтобъ образовать изъ Венгріи самостоятельное государство.

Въ 1810 году довольно извѣстный въ ту пору писатель Броневскій путешествовалъ по Австріи, а въ 1828 году онъ издалъ свое «Путешествіе отъ Тріеста до Петербурга». Въ книгѣ этой Броиевскій, между прочимъ, разсказывалъ, что онъ нашелъ дворецъ въ Офенѣ (Будѣ) совершенно пустымъ, такъ какъ послѣ смерти Александры Павловны палатинъ никогда въ немъ даже и не останавливался. Во дворцѣ мебель и всѣ вещи сохранялись въ томъ видѣ, въ какомъ онѣ были при покойной эрцгерцогинѣ. Такъ, между прочимъ, на открытомъ фортепіано лежала тетрадь русскихъ арій; въ тетради этой палатинъ замѣтилъ своею рукою пѣсню: «Ахъ, скучно мнѣ на чужой сторонѣ», которую супруга его пѣла въ послѣдній разъ въ своей жизни.

Весьма понятно, что молодость и красота покойной палатины располагали къ ней всѣхъ. Съ этими качествами соединялись въ ней доступность, кротость я привѣтливость. «Политическіе мечтатели — говоритъ Броиевскій — не замедлили распространить пустые слухи, основанные на чрезмѣрной любви и преданности къ ней народа, особенно славянъ греческаго исповѣданія, которымъ чрезъ покровительство ея доставлены многія преимущества, касающіяся до свободнаго послѣдованія обрядамъ своей церкви. Сіи пустые слухи огорчали великую княгиню; она однакожъ своимъ откровеннымъ поведеніемъ умѣла разсѣять несправедливыя подозрѣнія осторожнаго двора, но не могла охладить очарованной ею націи. Любовь народа, при послѣднихъ дняхъ ея жизни дошла до фанатизма».

Касательно же причинъ ея смерти онъ говоритъ только: «Разные люди разныя причины полагали смерти ея высочества, но я не дерзаю утверждать дѣла тѣ неизвѣстнаго».

Злокозненность внутренней политики австрійскаго правительства, его подозрительность и дѣятельность состоявшей въ распоряженіи его тайной полиціи, вызвали молву, что кончина великой княгини была неестественна. Симборскій не возводитъ такого обвиненія на вѣнскій дворъ, но изъ записки его не трудно заключить, что подозрительность вѣнскаго двора и нерасположеніе императрицы Терезы къ молоденькой ея невѣсткѣ не остались безъ гибельныхъ вліяній на нѣжную натуру этой послѣдней. Симборскій упоминаетъ о томъ, что при вскрытіи тѣла покойной ея легкое найдено было попортившимся, о чемъ однако врачи не упомянули въ своемъ донесеніи, а между тѣмъ это было признакомъ начинавшейся чахотки.

По разсказу Броневскаго, недостаточное движеніе великой княгини до разрѣшенія отъ бремени, тяжелые ролы и твердая пища, какъ полагали офенскіе медики, были главнѣйшею причиною ея кончины. По другіе — говоритъ Броневскій — увѣряютъ, что она умерла въ девятый день отъ родовъ по обыкновеннымъ причинамъ и сіе гораздо вѣроятнѣе. Къ несчастью имѣли неосторожность объявлять любопытному народу каждый день по два раза, что «королева находится внѣ всякой опасности», какъ вдругъ ея не стало и когда въ Пештѣ раздался погребальный звонъ церковныхъ колоколовъ, то никто не хотѣлъ вѣрить, что онъ раздается по случаю кончины Александры Павловны. Обстоятельство это вызвало подозрѣніе, и по словамъ Броневскаго, въ ту пору, когда нъ былъ въ Пештѣ, не истребилось ложное мнѣніе о причинѣ ея смерти. Когда вѣсть объ этомъ распространилась, то тѣ изъ народа, которые были допущены къ ея гробу, не хотѣли вѣрить, что она скончалась, но думали, что она покоится крѣпкимъ сномъ. «Опустимъ завѣсу на. сіе печальное происшествіе — говоритъ въ заключеніе Броневскій — не будемъ вѣрить несправедливымъ толкамъ легковѣрныхъ людей и не будемъ обвинять народъ добрый, но всегда легкомысленный».

Послѣ кончины Александры Павловны эрцгерцогъ вступилъ въ бракъ еще два раза: въ первый съ принцессою ангальтской, а во второй съ принцессою виртембергской. Впослѣдствіи онъ былъ австрійскимъ генералъ-фельдцейхмейстеромъ и умеръ 1-го января 1847 года. Въ Романовской галлереѣ находится его портретъ: онъ изображенъ на конѣ, на одной картинѣ съ великими князьями Александромъ и Константиномъ Павловичами.

АРХИМАНДРИТЪ ФОТIЙ,

НАСТОЯТЕЛЬ НОВГОРОДСКАГО ЮРЬЕВА МОНАСТЫРЯ

1792–1838

Въ исходѣ царствованія императора Александра Павловича стало замѣтно проявляться религіозно-мистическое направленіе въ средѣ образованныхъ классовъ русскаго общества. Подробное изслѣдованіе причинъ этого явленія не составляетъ предмета нашей статьи, но тѣмъ не менѣе приходится сказать, что едва ли не главною причиною такого явленія была наклонность самого государя къ религіозному мистицизму. Замѣчательно, что въ то время, когда нашъ русскій расколъ подвергался со стороны тогдашнихъ правительственныхъ властей строгимъ преслѣдованіямъ, иноземныя религіозныя ученія, — въ сущности нисколько не менѣе сумазбродныя, какь иные раскольничьи толки — распространялись у насъ совершенно свободно и приверженцами ихъ дѣлались личности, занимавшія высокія мѣста въ составѣ государственнаго управленія. Въ свою очередь, императоръ Александръ Павловичъ не только не преслѣдовалъ эти, заходившія къ намъ извнѣ, ученія, но, напротивъ, дорожа мнѣніемъ Европы, оказывалъ имъ свое вниманіе. Мало по налу, религіозныя разномыслія пришли между собою въ рѣшительное столкновеніе и однимъ изъ самыхъ фанатическихъ борцовъ въ защиту православія противъ новыхъ ученій выступилъ передъ лицомъ самого государя архимандритъ Новгородскаго Юрьева монастыря Фотій.

Объ этой весьма замѣчательной въ своемъ родѣ личности явилось въ послѣднее время въ нашихъ спеціальныхъ историческихъ изданіяхъ довольно много любопытныхъ свѣдѣній. Но разрозненность этихъ свѣдѣній и прибавленныя къ нимъ отрывочныя примѣчанія о личности Фотія не даютъ еще полнаго понятія ни объ его характерѣ, ни объ его дѣятельности, хотя эти свѣдѣнія и эти примѣчанія сами по себѣ и могутъ служитъ полезными матеріалами для характеристики не только юрьевскаго архимандрита, но и той среды, въ которой приходилось ему дѣйствовать. Пользуясь какъ этими матеріалами, такъ и нѣкоторыми рукописными, не появлявшимся еще въ печати источниками, мы постараемся представить сколь возможно болѣе вѣрный и отчетливый очеркъ личности архихандрита Фотія и людей къ нему близкихъ [11]).

Фотій, въ мірѣ Петръ Никитичъ, прозывался по фамиліи Спасскій. Фамилію эту онъ позаимствовалъ отъ Спасскаго погоста, находящагося въ новгородскомъ уѣздѣ, въ которомъ онъ родился 7-го іюня 1792 года и гдѣ отецъ его, Никита Ѳедоровъ, былъ дьячкомъ при приходской церкви. Бъ 1803 году Спасскій началъ учиться въ новгородской семинаріи, и, по всей вѣроятности, принадлежалъ къ числу лучшихъ ея учениковъ, такъ какъ онъ, 12-го августа 1814 года, былъ переведенъ въ с. — петербургскую духовную семинарію. При переводномъ экзаменѣ изъ этой семинаріи въ академію, Петръ Спасскій — какъ пишетъ онъ самъ — «отличился предъ лицомъ Филарета — ректора, ибо когда никто не могъ отвѣчать на вопросы Филарета, вставая, онъ поднималъ руку, какъ знакъ, что можетъ отвѣчать на его премудрые вопросы». Вопросы же были дѣйствительно премудные, такъ какъ Спасскому, между прочимъ, приходилось дѣлать «разборъ и поясненіе шестидневнаго творенія».

Болѣзненное состояніе Спасскаго заставило его просить объ увольненіи изъ академіи. Съ этою просьбою онъ явился къ Филарету, говоря ему: «отъ юности имѣю наклонность къ монашеству, то исключи меня изъ святлища академическаго, я какъ получу облегченіе, пойду въ монастырь въ число послушниковъ куда-нибудь въ невѣдомыя мѣста, я болѣе никуда теперь не гожусь, потерявъ здоровье». Филаретъ вручилъ Спасскому 100 руб. и онъ, послѣ побывки на родинѣ, вернулся въ лавру. Но развившаяся болѣзнь въ груди воспрепятствовала ему окончить полный академическій курсъ. Покровительствуемый Филаретомъ. Спасскій, 20-го сентября 1815 года, поступилъ учителемъ латинскаго и греческаго языковъ, славянской грамматики и церковнаго устава въ низшее отдѣленіе александро-невскаго училища и вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ въ этомъ, такъ и въ высшемъ отдѣленіи училища, сталъ преподавать законъ Божій. Болѣзнь Спасскаго усиливалась, но Филаретъ не хотѣлъ отпустить отъ себя молодаго учителя, говоря: «не хочу, Петръ Спасскій, изъ виду тебя упустить, будешь ты въ моихъ очахъ, я въ тебѣ предвижу надежду добрую».

Обыкновенно въ прежнюю пору епархіальныя власти склоняли или, лучше сказать, приневоливали такихъ подначальныхъ имъ людей, въ которыхъ онѣ предвидѣли «добрую надежду», ко вступленію въ монашество, но въ отношеніи къ Фотію не нужно было даже и приневоливанія, такъ какъ онъ самъ хотѣлъ поступить въ монахи и, 16-го февраля 1817 года, архимандритъ Филаретъ постригъ Петра Спасскаго въ монахи.

При постриженіи у Спасскаго было только 5 руб. денегъ, такъ что онъ не имѣлъ никакихъ средствъ даже для того, чтобы обзавестись монашескою одеждою. Филаретъ и митрополитъ Амвросій вывели его изъ стѣсненнаго положенія. Первый изъ нихъ далъ ему клобукъ, «рясу добрую» и камилавку, а послѣдній — рясу, подрясникъ бархатный, молитвенникъ, четки и деньгами 100 рублей. На другой же день послѣ постриженія Фотій былъ рукоположенъ въ іеродіаконы, а на третій — въ іеромонахи. Въ томъ же 1817 году, 21-го февраля, Фотій былъ опредѣленъ законоучителемъ, настоятелемъ и благочиннымъ надъ 2-мъ кадетскимъ корпусомъ [12]), Дворянскимъ полкомъ и кавалерійскимъ эскадрономъ, при аттестатѣ, данномъ отъ духовнаго училища, съ превосходными успѣхами и примѣрнымъ поведеніемъ; онъ былъ сдѣланъ также и цензоромъ поученій, сказываемыхъ во 2-мъ кадетскомъ корпусѣ. Въ 1818 году, 4-го октября, въ званіи законоучителя, «за образъ жизни, соотвѣтственный правиламъ монашескимъ, и за прохожденіе должностей по церкви настоятеля, а по корпусу законоучителя съ неутомимою ревностью и отличною похвалою», по представленію преосвященнаго митрополита Михаила, былъ сдѣланъ соборнымъ іеромонахомъ Невской лавры. Въ 1820 году, іюля 20-го дня, посвященъ тѣмъ же преосвященнымъ митрополитомъ Михаиломъ во игумены новгородскаго третьекласснаго Деревяницкаго монастыря, и по окончаніи публичнаго испытанія въ корпусѣ, 14-го сентября, уволенъ отъ должности законоучителя и переведенъ настоятелемъ въ Деревяницкій монастырь [13]).

Такъ описывается въ оффиціальныхъ актахъ служба Фотія въ монашескомъ званіи или, — употребляя его выраженіе о себѣ самомъ, — «въ ангельскомъ чинѣ". Но акты эти умалчиваютъ совершенно о тѣхъ событіяхъ, которыя съ этого времени стали придавать Фотію особое значеніе. Въ виду этого мы считаемъ нужнымъ остановиться на переводѣ Фотія изъ Петербурга въ Деревяницкій монастырь, тѣмъ болѣе, что съ этого времени становится извѣстнымъ сближеніе его съ графинею Анною Алексѣевною Ордовою-Чесменской, — сближеніе, которое, безъ всякаго сомнѣнія, придавало ему болѣе силы и болѣе вѣсу, нежели всѣ личныя его качества.

Изъ находящихся у насъ подъ рукою и не напечатанныхъ еще доселѣ писемъ Фотія къ графини Орловой видно, что переводъ его въ Деревяницкій монастырь состоялся но по его собственному желанію, но что переводъ этотъ былъ въ сущности изгнаніемъ его изъ столицы, гдѣ онъ сталъ навлекать на себя негодованіе людей, могущественныхъ въ чиновномъ кругу.

Въ первомъ по времени извѣстномъ намъ письмѣ, открывающемъ двухлѣтнюю послѣдовательную переписку Фотія съ графиней Орловой, — письмѣ, озаглавленномъ «Удаленіе Фотія изъ Петербурга по вліянію тайныхъ обществъ», онъ пишетъ слѣдующее: «Слава Богу! Я нынѣ въ Великомъ Новѣ-градѣ, въ обители Святаго Воскресенія Господня. Удаленъ я по вліянію тайныхъ обществъ и явныхъ враговъ вѣры и церкви отъ града шумнаго, но не безъ воли Господа. Какъ птица отъ сѣтей ловящихъ, я улетѣлъ отъ сѣтей вражьихъ». Объясняя такимъ образомъ удаленіе свое изъ Петербурга, Фотій продолжаетъ: «въ градѣ св. Петра многіе люди въ мѣстѣ служенія моего были яко други и братья моя по плоти и во всѣхъ ихъ я видѣлъ благо для меня; но въ святой обители человѣки Божіи живутъ, служатъ единому Богу и всѣ они, младенцы, просты и чисты сердцемъ».

Но такой утѣшительный взглядъ Фотія на безмятежное житіе святыхъ отшельниковъ тотчасъ измѣняется въ примѣненіи къ самому себѣ. Воздавая благодареніе Господу за то, что Онъ сподобилъ его поселиться во святой обители, Фотій, обращаясь къ Орловой, не отлагаетъ всякія житейскія попеченія, но, напротивъ, заводитъ о нихъ съ нею заботливую рѣчь. «Сестра о Господѣ! — пишетъ Фотій, — ты первая и паче всѣхъ людей, Бога ради, посѣтила своею милостію. Ты первая меня посѣтила въ мѣстѣ скорбнаго житія моего. Продолжи милость твою, Бога ради, къ мѣсту нашему. Бѣдный Фотій! Ты, послѣ четырехлѣтняго подвижническаго и славнаго теченія въ званіи законоучителя, только игуменъ! Ты, послѣ жалованья 1,200 рублей и всего готоваго прочаго, на 200 рублей посажденъ жить и о всѣхъ безпокоиться; внемли и терпи вся: можетъ быть ты свыше званъ, а не отъ человѣкъ, на скорби многія. Ты убогъ, ты окаяненъ, ты не потребенъ ни къ чему, ты питаешься нынѣ и самъ подаяніемъ милости, присланной въ первые дни какъ ты прибылъ въ мѣсто твоего пастбища». Сѣтованія Фотія на перемѣну его положенія оканчиваются слѣдующими словами: «Бѣдный Фотій! ты игуменъ въ Деревяницкомъ монастырѣ, но благодари владыку и Господа, что ты нынѣ игуменъ, а не инъ кто и хвали Его, что ты въ Деревяницахъ, ради имени Его святаго, а не гдѣ индѣ».

Удаленіе свое изъ Петербурга Фотій приписываетъ, какъ мы видимъ, кознямъ тайныхъ, богопротивныхъ обществъ и враговъ церкви Христовой. Елагивъ, издавшій свою книгу въ 1853 году, вѣроятно вслѣдствіе тогдашнихъ цензурныхъ условій, не только ничего не говоритъ прямо объ этомъ, но даже не дѣлаетъ относительно этого никакого намека. Онъ замѣчаетъ только, что Фотій, удаляясь въ Деревяницкій монастырь, «покорился распоряженію начальства». Замѣчаніе это едва-ли не справедливѣе тѣхъ причинъ, которымъ приписываетъ самъ Фотій свое удаленіе. Во время его законоучительства во 2-мъ корпусѣ, тамъ былъ директоромъ Андрей Ивановичъ Маркевичъ, крутой, но прямодушный хохолъ, и притомъ служака-генералъ, не вдававшійся ни въ какія богословскія тонкости, и онъ-то, по собственнымъ словамъ «Записокъ Фотія», усиливался отрѣшить его, «яко неспособнаго къ должности и малоумнаго». Слѣдовательно, здѣсь весь вопросъ сводился къ служебной дѣятельности Фотія, разсматриваемой съ точки зрѣнія начальника-генерала, помимо всякаго вліянія со стороны тайныхъ обществъ.

[11] Въ кипѣ бумагъ, принадлежавшихъ Фотію, кромѣ большой тетради писемъ къ Орловой, находятся: копія съ письма, отъ 6-го іюля 1694 г., графа Шалона къ маркизѣ Ментенонъ о книгѣ г-жи Гюйонъ; указъ Екатерины II о запрещенной императрицею Елизаветою книги Арнта: "О истинномъ христіанствѣ»; копія съ письма Дегурова къ какому-то русскому князю (вѣроятно къ Платону Александровичу Ширинскому-Шихматову) съ предложеніемъ опровергнуть отзывъ о министрѣ народнаго просвѣщенія Шишковѣ, напечатанный въ "Revue Encyclopédique» (Avril, 1826); записки о скопческой ереси въ Россіи съ приложеніемъ двухъ скопческихъ пѣсней: «Нравственный катехизисъ для истинныхъ скопцовъ, 1790 г.»: «Объясненіе краткихъ догматовъ вѣроисповѣданія духовныхъ христіанъ»; «Посланіе къ Фотію инока Феофана»; письмо Фотія къ Аракчееву о раскольничествѣ и письменныя его распоряженія по управленію монастыремъ, а также счеты и вѣдомости по монастырскому хозяйству и проч. Всѣ эти бумаги находятся въ распоряженіи редакціи журнала «Русская Старина».

[12] Елагинъ въ «Жизни графини Орловой-Чесменской» ошибочно пишетъ, что Фотій былъ назначенъ законоучителемъ въ 1-й кадетскій корпусъ. Въ другихъ свѣдѣніяхъ также ошибочно упоминается, что Фотій былъ законоучителемъ въ морскомъ корпусѣ.

[13] Въ 1874 году скончался въ Петербургѣ почтенный старецъ Л. М. Спасскій, который нѣкогда служилъ одновременно съ Фотіемъ, учителемъ во 2-мъ кадетскомъ корпусѣ. По его словамъ — Фотій уже тогда отличался крайне болѣзненною, истощенною фигурою, смотрѣлъ изъ подлобья; къ воспитанникамъ былъ строгъ, въ образѣ жизни — чрезвычайно воздерженъ. Въ корпусѣ увѣряли, что Фотій питается однимъ чаемъ. Л. М. бывалъ въ крайне скромной квартиркѣ Фотія въ одномъ изъ самыхъ глухихъ переулковъ Петербургской стороны. Проповѣди его по воскреснымъ днямъ, полныя суроваго аскетизма, уже тогда обратили на себя вниманіе нѣкоторыхъ лидъ изъ большаго свѣта. Изъ «Рус. Стар.»