Читать книгу «История Джунгарского ханства» онлайн.

Если таковы были «милости» хана Угэдэя, то можно представить, насколько более тяжелыми были государственные поборы до его указа. Следует к тому же иметь в виду, что указ Угэдэя регулировал повинности аратских хозяйств по отношению к государству и совершенно не вмешивался во взаимоотношения между аратами и их непосредственными владыками нойонами, на землях которых эти араты кочевали. Учтем также, что пребывание на военной службе и участие в походах не освобождало семьи воинов от обычных налогов и повинностей. Суммируя все это, мы ясно представим себе противоположность классовых интересов в монгольском обществе того времени и довольно высокий уровень феодальной эксплуатации народных масс. Конечно, острота классовых противоречий стушевывалась и смягчалась, с одной стороны, пережитками родовых отношений, весьма еще значительными в XIII—XIV вв., а с другой — успешными завоевательными войнами и эксплуатацией покоренных народов монгольскими феодалами, имевшими возможность выделять известную часть военной добычи и дани в пользу рядовых воинов и их семей. Однако такое «участие» в добыче не вело и не могло вести к ликвидации классового неравенства и классовых противоречий.

Крушение империи, резко ухудшившее военно-политические позиции монгольских феодалов, одним из своих результатов имело дальнейшее классовое расслоение монгольского общества, что в свою очередь повлекло за собой обострение классовой борьбы. «Мин ши» сообщает, что в середине XV в. один из монгольских владетельных князей обратился к императору Чжу Ци-чжэню с жалобой на подвластных ему аратов, из которых 1500 семей самовольно покинули его владения и откочевали. Не имея возможности своими силами вернуть беглецов, этот князь просил императора о помощи. Помощь была оказана и бежавшие возвращены их «законному» владельцу. Насколько нам известно, этот случай — первое прямое указание на классовую борьбу, которое мы находим в источниках. В дальнейшем сведения такого рода встречаются чаще; они позволяют сделать вывод, что самовольные, «незаконные» откочевки феодально-зависимого аратства от их господ являлись самой ранней и распространенной в монгольском феодальном обществе формой классовой борьбы. Не приходится сомневаться, что приведенный в «Мин ши» случай не был не только первым, но и единственным проявлением классовой борьбы аратов против феодальных владык.

Так обстояло дело во всей Монголии, так, в основном и главном, обстояло дело и у ойратов. Некоторые особенности и различия в общественном строе восточных и западных монголов несомненно существовали. Они касались главным образом форм землепользования. О них мы будем говорить ниже.

Итак, данные трех монгольских летописей XVII в. и «Мин ши» не подтверждают, а опровергают бытующие в литературе утверждения, будто сразу или вскоре после изгнания монгольских завоевателей из Китая в западной части Монголии сложилось государство "Союза четырех ойратов", своим острием якобы направленное против Восточной Монголии и имевшее целью образование ойратской империи, подобной Юаньской.

Указанные источники устанавливают, что в конце XIV и в первой четверти XV в. ойратское население, кочевавшее в западных районах Монголии, представляло собой этническую и политическую общность, во главе которой стояли ойратские феодалы, считавшие себя вассалами общемонгольских ханов — потомков Чингиса, поддерживавших с восточномонгольскими феодалами разносторонние политические, экономические и бытовые отношения с характерными чертами, свойственными эпохе феодализма.

Монгольские и китайские источники не раскрывают всех сторон исторического развития Западной Монголии и ее основного населения — ойратов — в XV — XVI вв. Лишь привлечение тюркоязычных источников по истории Средней и Центральной Азии дает возможность всесторонне изучить историю ойратов и Джунгарии в рассматриваемое время. Данные, сообщаемые этими источниками, позволяют утверждать, что главные линии борьбы ойратских феодалов в XV и XVI вв. проходили не на востоке, не против Китая и Восточной Монголии, а на западе, против могулистанских ханов и князей.

Основным противоречием, обусловившим разрыв традиционных связей между феодалами Западной и Восточной Монголии и отказ первых от вассальной службы общемонгольским ханам — чингисидам, было соперничество в борьбе за торговые пути в Китай и торговые привилегии на китайских рынках. Указанное противоречие составляло главную экономическую основу войн между ханами и князьями этих двух частей Монголии.

Источники не подтверждают, а опровергают бытующие в литературе характеристики борьбы между феодалами двух частей Монголии как своего рода тотальной, непримиримой и непрерывной войны. В действительности же эта борьба обладала всеми чертами, типичными для войн феодальной эпохи, когда вооруженные столкновения перемежались отношениями политического и военного сотрудничества, династическими браками и союзами, свободным переходом из одного лагеря в другой, частыми превращениями союзников в противников, противников в союзников и т. д.

Социально-экономические процессы развивались более или менее одинаково как в восточной, так и в западной части Монголии. Важнейшей особенностью этого развития был повсеместный переход от государственной феодальной собственности на землю к частной феодальной собственности и соответственно от пожизненных пожалований земли (хуби) к наследственным (умчи). Этот процесс обусловил ликвидацию военно-ленной системы, созданной Чингисханом и существовавшей до конца династии Юань, способствовал экономическому и политическому укреплению местных феодальных владений, развитию феодальной раздробленности.

Параллельно происходило превращение древних родовых общин-омоков в сравнительно небольшие по численности группы индивидуальных семейств, связанных узами близкого родства и ведущих индивидуальное хозяйство. Игнорирование этого процесса исследователями влекло за собой глубоко ошибочное отождествление омоков XVI—XIX вв. с древнемонгольскими родовыми общинами и на этом основании утверждение, что, у монголов (и, в частности, у ойратов) сохранилась родо-племенная структура общества, что ойратские омоки, дэрбэтов, хошоутов, торгоутов, чоросов, хойтов и другие представители собой особые племенные общины.

В действительности же эти омоки были феодальными династиями, включавшими в себя членов правящей, фамилий. Подвластный народ, масса непосредственных производителей к этим омокам не имели отношения.

Источники свидетельствуют, что история ойратов в XV—XVI вв. является неразрывной составной частью истории монгольского народа, что исторические судьбы ойратов теснейшим образом переплетались с судьбой монголов, кочевавших в восточной части страны влияя на нее и обусловливая развитие страны в целом.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ОБРАЗОВАНИЯ ДЖУНГАРСКОГО ХАНСТВА

Конец XVI и первая половина XVII в. занимают особое место в истории Западной Монголии. События этого времени подготовили и обусловили образование Джунгарского ханства, которое возникло не вследствие тех или иных случайных причин, а как закономерный результат объективных процессов, развивавшихся в монгольском обществе. Характерные для рассматриваемого периода длительная борьба ойратских феодалов против их внешних противников и ожесточенная междоусобная борьба являются отражением указанных процессов и могут быть правильно поняты лишь в связи с ними.

Еще В. Котвич отмечал тот большой интерес, который проявляли исследователи к данному периоду ойратской истории. Однако «источники для освещения этого периода, обнимающего более 150 лет, — говорил он, — еще не только не использованы, но и не приведены в должную известность». В результате возникли значительные расхождения между исследователями по ряду важных проблем, связанных с историей образования Джунгарского ханства.

Одни из них видели в исторических событиях того времени отражение старых стремлений ойратских правителей восстановить империю Чингисхана и развернуть широкую экспансию против сопредельных стран, что стало якобы возможным тогда, когда во главе ойратов оказались энергичные вожди из дома Чорос, потомки Тогона и Эсена.

На этой точке зрения стояли Н. Бичурин, А. Позднеев, Н. Веселовский, С. Козин и др. Первому из упомянутых исследователей принадлежит следующее рассуждение: «По истечении такого времени (т. е. от Эсена до конца XVI в. — И. З.) пробудились они наконец от долговременного усыпления и бездействия и, чувствуя в себе новые силы, устремили внимание к восстановлению прежней своей славы; но недоставало благоразумного единодушия, и потому действовали и избирали к тому средства по личным видам. Хан Хара-Хула, как глава ойратов, желал ввести единодержавие, а владетели поколений хотели отдельно царствовать». В другом месте Н. Бичурин писал: «По внимательном соображении обоесторонних сведений о переходе торготов от Алтая в Россию каждый убедится в истине, что сей переход, случившийся в одно время с переселением хошотов от Алтая же к Хухунору, произошел не от взаимных неудовольствий между ханами. В помянутых переселениях открывается новый и обдуманный план хитрых замыслов, которых в начале даже и Пекинский кабинет не мог приметить... Таким образом ойраты без кровопролития приобрели господство над обширными странами в Азии от Алтая на запад до Каспийского моря, на юг до пределов Индии. Из сих обстоятельств очевидно, что ойраты, размножившись в продолжении 150-летнего мира от Эсеня до Хара-Хулы, замыслили восстановить древнюю Чингисханову империю в Азии, и начало, увенчанное столь счастливым успехом, много обещало им в будущем». Вот как рисовались Н. Бичурину смысл событий рассматриваемого времени и их внутренний механизм.

А. Позднеев со своей стороны решительно возражал против точки зрения П. Рычкова, И. Лепехина, И. Георги, П. Палласа, Н. Страхова, Н. Нефедьева, Ф. Бюллера, К. Костенкова и других, утверждавших, что в начале XVII в. в среде ойратских (калмыцких) поколений в Джунгарии последовательно появлялись деятельные князья (Хара-Хула, сын его Батур-хунтайджи и другие), которые стремились сплотить эти разрозненные поколения в одно целое. «Не задумываясь особенно над внутренним смыслом этого сказания, — писал А. Позднеев, — у нас порешили, что зюнгарские князья начала XVII в. стремились к образованию степной монархии под своей властью и что Хо-Урлюк, не желая подчиниться этой власти, собрал 50000 кибиток своих данников и откочевал с ними в русские пределы».

Отвергая точку зрения указанных авторов, А. Позднеев, ссылаясь на не названные им сказания восточных историков, а также на «дух жизни и быта кочевых народов», излагал свое понимание процессов, происходивших в ойратском обществе на рубеже XVI—XVII вв. «Известно, — писал он, — что все кочевники живут отдельными поколениями, и каждое из этих поколений управляется своим родоначальником. Не менее обычным фактом в истории Востока является то, что кочевые поколения, действуя поодиночке, никогда не чувствуют себя настолько могущественными, чтобы начать какое-нибудь дело, помимо простого набега и грабежа, а проявляют свою силу во вне только в том случае, если явится у них предводитель, который соединит их мелкие поколения в единый союз». Так было и у ойратов, пока «в начале XVII в. не явились у них новые предводители в лице Хара-хулы и преемника его Батур-хун-тайчжи, которые снова начали объединять ойратские поколения. Это объединение совершенно не было стремлением к единодержавию и не походило ни на подчинение вассальных владений в Европе, ни на уничтожение уделов в России». Так представлял себе движущие силы истории кочевых народов А. Позднеев, по мнению которого все дело было в личных качествах и способностях предводителей. «Были у него (у предводителя. — И. З.) способности административные (как у Батур-хун-тайчжия) — поколения скрепляли свой союз изданием гражданских постановлений; имел он у себя исключительные таланты полководца (как Чингис-хан, Эсень и другие) — они ознаменовывали себя одними войнами... Таковы заключения, выводимые нами из наблюдений над исторической жизнью кочевников и дающие нам совершенно иной взгляд на причины перехода калмыков в пределы России».

Уход из Джунгарии торгоутов и хошоутов, по мнению А. Позднеева, не только не ослабил ойратский союз, но, напротив, весьма его усилил. «А между тем именно это — то время (т. е. 30-е годы XVII в. — И. З.) и должно почитать за самый блестящий период усиления зюнгаров. Ойраты господствовали тогда над всем пространством от берегов Каспия на западе до Алашани на востоке и от Урала на севере до пределов Индии к югу. Это могущество дало им возможность вслед за сим овладеть еще Восточным Туркестаном, а в конце XVII в. распространить свои завоевания на всю Монголию... Перекочевка Хо-Урлюка с его калмыками в Россию совершалась с общего ведома, одобрения и согласия всех ойратских поколений».

Такова позиция крупнейшего монголоведа конца XIX — начала XX в. Она может служить образцом упрощенного анализа исторических явлений, в результате чего этот анализ оказывается в полном противоречии с исторической действительностью.

Н. Веселовский в своих лекциях об истории монголов выражал согласие с точкой зрения Иакинфа на причины откочевки из Джунгарии торгоутов и хошоутов. Ссылаясь на авторитет Н. Бичурина, Н. Веселовский говорил, что «это был хорошо задуманный план для завоевания новых земель и восстановления империи Чингисхана, а вовсе не удаление из вражды».

С. Козин, исследуя исторические корни калмыцкого эпического сказания «Джангариада», в свою очередь писал: «Достаточно известны соображения Иакинфа Бичурина, а за ним профессоров Н. Веселовского и А. Позднеева, приписывавших ойратским предводителям идеи политического преемства наследия юаньских императоров, а также политические замыслы и планы восстановления в XVII столетии и, может быть, еще раньше, уже при Эсене в XV столетии, восстановления Юаньской империи; концепция эта получает неожиданное подкрепление в столь необычном источнике, как наша эпопея». Ниже мы постараемся доказать несостоятельность попытки подкрепить концепцию Н. Бичурина, А. Позднеева и их единомышленников с помощью «Джангариады».

Следует отметить, что и Б. Владимирцов, не разделявший указанной концепции, в некоторых своих работах давал двусмысленные характеристики общей обстановки в Монголии и, в частности, у ойратов в конце XVI — начале XVII в., когда, как он говорил, «вместе с укреплением некоторых монгольских ханств и племенных союзов начинается общее возрождение монгольской жизни ...начинают возникать новые духовные потребности. Монголов, в особенности их аристократию, перестает удовлетворять первобытный шаманизм». Что же касается ойратов, то Б. Владимирцов утверждал: «Буддийское возрождение в Монголии оказало свое влияние и на ойратов, которые как раз в ту эпоху переживали период большого национального развития и мечтали об организации сильного кочевого государства — последняя в истории попытка образования кочевой империи в Центральной Азии». Достоверные исторические факты не подтверждают мнения Б. Владимирцова о буддистском возрождении монголов, о том, будто национальный подъем ойратов выразился в новой попытке создать кочевую империю в Центральной Азии.

Другие русские востоковеды представляли себе суть событий того времени иначе. Г. Грум-Гржимайло, например, связывал откочевку из Джунгарии торгоутов и хошоутов с военными неудачами ойратов в борьбе против внешних противников и обострением внутриойратской борьбы во второй половине XVI — первой трети XVII в. Он писал: «Лишившись надежды овладеть южной Джунгарией, калмыки, теснимые, по-видимому, с востока халхасцами, с одной стороны двинулись долиной Иртыша на северо-запад и там достигли рек Ишима и Тобола, с другой — устремились на юг, за Нань-шань, к Кукунору. Эти передвижения ойратов в поисках свободных земель особенно усилились в первой половине XVII в., когда к вызвавшей их причине присоединилась другая, а именно: во главе дурбэн-ойратов встал воинственный и энергичный потомок Эсеня, глава джунгарских улусов, Хутугайту Хара-хула, предпринявший объединение всех калмыцких племен под своей властью».

Конец XVI и первую половину XVII в. в истории ойратов В. Успенский выделяет как эпоху Хара-Хулы и Батур-хун-тайджи. Он отмечает, что в трудах китайских историков того времени встерчаются лишь редкие упоминания об ойратах, главным образом о борьбе указанных двух правителей за укрепление центральной власти, т. е. за образование объединенного ойратского ханства.

Главная трудность, стоящая на пути исследования истории ойратов рассматриваемого времени, заключается в том, что до нас не дошли летописные и иные материалы самих ойратов, — хотя доподлинно известно, что каждый ойратский княжеский дом вел подробные генеалогические записи. Некоторые из них в XVIII в., после разгрома Джунгарского ханства, попали в руки цинских властей, частично опубликовавших их в китайских историко-географических сочинениях, использованных в свою очередь Н. Бичуриным в его трудах о Джунгарии и ойратах. Кое-какие ойратские летописные материалы и генеалогические записи попали к калмыкам на Волгу, где с ними, по-видимому, ознакомились Габан-Шараб и Батур-Убаши-Тюмен. У ойратов в Джунгарии, как говорили П. Палласу правители и князья волжских калмыков, кроме генеалогических таблиц велись и исторические хроники. Известно, что подобная хроника велась при ставке Батур-хунтайджи и его преемников. Но все эти материалы до нас не дошли. «Испытанные ими превратности судьбы, — писал об ойратах В. Котвич, — не способствовали сохранению исторической литературы, которая несомненно у них существовала».

В основе нашего изложения истории образования Джунгарского ханства лежат «Сказания» Габан-Шараба и Батур-Убаши-Тюмена, биография Зая-Пандиты и, наконец, русские архивные материалы. Эти источники, взятые вместе, составляют значительную документальную базу. Об особенностях «Сказаний» и биографии Зая-Пандиты как источников по истории ойратов мы уже говорили во «Введении». Что же касается русских архивных материалов, то главное о них было сказано В. Котвичем в неоднократно упоминавшейся нами специальной работе. Остается лишь добавить, что в 1959 г. в Москве вышел в свет специальный сборник «Материалы по истории русско-монгольских отношений», в который вошли и систематически подобранные документы по русско-ойратским отношениям, охватывающие 1607—1636 гг. и, следовательно, освещающие события первых лет существования Джунгарского ханства. Нужно отметить, что сведения об ойратах появились в России раньше, чем представителями русской государственной власти был составлен о них первый официальный документ. Об этом свидетельствуют старинные сибирские летописи — Есиповская, Строгановская, Ремезовская и Черепановская. Первые три опубликованы и достаточно широко известны, четвертая, к сожалению, еще остается в рукописи и хранится в фондах ЦГАДА. Между тем летопись Черепанова имеет немалую ценность как источник по истории народов Сибири и сопредельных народов, в том числе ойратов. Для нас ее значение определяется тем, что она доводит историю ойратов и русско-ойратских отношений до самого конца существования Джунгарского ханства и сообщает факты, проверенные летописцем. Данные Черепановской летописи по ойратской истории можно считать достоверными, так как они подтверждаются показаниями других источников.

Опираясь на указанные выше монгольские и русские источники, мы пришли к выводам, существенно расходящимся с концепцией Н. Бичурина, А. Позднеева, С. Козина, Н. Веселовского и их последователей в отношении того периода ойратской истории, который непосредственно предшествовал и закономерно обусловил образование Джунгарского ханства.

1. ЗАПАДНАЯ МОНГОЛИЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVI