«История Джунгарского ханства»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Можно считать, таким образом, вполне установленным, что в конце XIV — начале XV в. в одном из ойратских туменов существовал особый омок по имени Чорос, из рядов которого вышла плеяда известных ойратских деятелей от Хутхай-Тафу, Тогона и Эсена до Хара-Хулы, Батур-хунтайджи и преемников последнего.

Но существование омока Чорос дает все основания считать, что у ойратов были и другие омоки, подобные чоросскому. И в самом деле, автор «Шара Туджи» говорит, что в его время, т. е. в начале XVII в., ойраты делились на шесть омоков, что во главе дэрбэтского омока стоял Далай-тайши, что Байбагас был соправителем омока Уджиэт, Хутхайту владел омском Чорос, Дзу-чинсанг управлял багатутовским омском, а Хи-Мэргэн-Тэмэнэ — хэрэитовским. Источники, таким образом, свидетельствуют, что к началу XVII в. омоки полностью вытеснили традиционные монгольские тумены, тысячи и сотни.

Что такое омок, каково его социальное и экономическое значение, какую роль он играл в общественном строе ойратов в XV—XVII вв. и позднее?

Монгольские источники убеждают нас, что первоначально этот термин означал род, родовую общину, общину кровных родственников, коллективно владевших важнейшим средством производства — землей, пастбищными угодьями, и возглавлявшихся одним из старейших и наиболее почитаемых сородичей. «Сокровенное сказание», излагая историю монголов XII—XIII вв., часто употребляет слово «омок», говоря о предках, положивших начало существовавшим в те времена родовым общинам. Б. Владимирцов об этом писал: «Монгольский род — obox являлся довольно типичным союзом кровных родственников, основанным на агнатном принципе и экзогамии, союзом патриархальным с некоторыми только чертами переживания былых когнатных отношений, с индивидуальным ведением хозяйства, но с общностью пастбищных территорий... союзом, связанным институтом мести и особым культом». Но таким был древний монгольский омок — род. В эпоху Чингисхана эта родовая община в значительной мере уже утратила свои классические черты и разлагалась, уступая место другим, более сложным общественным институтам, подготовившим образование в начале XIII в. раннефеодального монгольского государства. Многочисленные данные, содержащиеся в монгольских источниках, главным образом в «Сокровенном сказании», позволили Б. Я. Владимирцову сформулировать следующий вывод: «В XII — XIII вв. то, что называлось obox — род, представляло собой сложное целое. Obox состоял прежде всего из кровных родовичей — владельцев, затем шли крепостные вассалы — unaqan bogol, затем „простые" прислужники — otolo bogol, jala'и. Род состоял, следовательно, из нескольких социальных групп. Можно говорить даже о двух классах, к высшему относились владельцы urux'и и наиболее видные и состоятельные unagan bogol'ы, к низшему — младшие крепостные вассалы и прислужники otole bogol'ы и jala'и. Одни были noyad, — "господа", другие xaracy — "черные", bogolcud — "рабы"».

В наши задачи не входит выяснение того, насколько нарисованная Б. Я. Владимировым картина внутренней жизни омока соответствовала реальным условиям XII — XIII вв. В советской исторической литературе Б. Я. Владимирцов не раз подвергался критике за преувеличение степени зрелости феодальных отношений в Монголии XII—XIII вв. Возможно, что эта критика не лишена оснований. Некоторые черты внутренней жизни омока, отмеченные Б. Я. Владимирцовым, следует, по-видимому, отнести не к XII—XIII, как это делает он, а к XIII—XIV или даже к XIV—XV вв. Но это нимало не колеблет той общей характеристики процесса становления и развития феодализма у монголов, которая дана Б. Я. Владимирцовым.

Невозможно, в частности, отрицать тот факт, что монгольский омок ко времени составления «Сокровенного сказания» и летописей Рашид-ад-дина уже мало походил на свой древний прообраз, что к этому времени он уже утратил многие первоначальные свои черты. Множество доказательств, подтверждающих это, приведено Б. Я. Владимирцовым. Дополнительное свидетельство серьезных изменений, происшедших внутри омока, мы видим в той небрежности, с которой автор «Сокровенного сказания» употребляет этот термин, применяя его к различным, иногда противоположным явлениям. Так, например, одни и те же этнические группы он часто называет то омоком, то аймаком, а иногда иргэном и омоком. Фамилия Ялавач, к которой принадлежал известный хорезмский купец Махмуд, перешедший на службу к Чингисхану, также представлена монгольским словом омок. Такое вольное обращение с термином возможно лишь при отсутствии прочно установленных норм и признаков, определяющих его содержание. Приведенные нами примеры свидетельствуют, что сам омок в описываемое время уже не был омоком в точном смысле слова, что за ним уже не скрывалась, как в древности, община кровнородственных семей со всеми присущими ей свойствами и признаками в области производственных отношений и внутреннего управления тогдашнего ойратского общества.

Обратимся теперь к монгольским и калмыцким источникам XVII—XIX вв. — к «Алтан Тобчи», «Шара Туджи», «Эрдэнийн Тобчи», биографии Зая-Пандиты, к «Сказаниям» Габан Шараба и Батур-Убаши-Тюмена, поищем в них материал для суждения о дальнейшей эволюции монгольского омока. Что говорят нам эти источники?

Как выясняется, все они, за исключением биографии Зая-Пандиты, более или менее подробно воспроизводят рассказы «Сокровенного сказания» об образовании омоков в древний период монгольской истории. Но ни один из них не отмечает ни одного случая образования какого-либо нового омока сверх тех, о которых говорит «Сокровенное сказание». Это приводит нас к выводу, что процесс родообразования у монголов, в том числе и у ойратов, в основном закончился до появления Чингисхана, хотя память об этом процессе была еще достаточно жива, что и нашло свое отражение в соответствующих разделах «Сокровенного сказания» и в летописях Рашид-ад-дина. В дальнейшем, в период империи и Юаньской династии, когда завершился процесс консолидации монгольской народности, поглотившей и растворившей остатки былой родоплеменной организации общества, ни о каких омоках в их первоначальном смысле не могло быть и речи. Авторам монгольских и калмыцких исторических сочинений XVII — XIX вв. просто нечего было говорить об омоках, ибо в их время таких омоков уже не было, да и память о них в народе уже стала стираться, а то и вовсе стерлась.

Если автор «Сокровенного сказания» для определения роли и значения той или иной этнической или социальной группы оперировал терминами омок, иргэн, аймак, улус, урук, ясун, часто смешивая и путая их, то в источниках XVII — XIX вв. мы уже не находим такого обилия более или менее однородных терминов. Авторы этих источников чаще всего пользуются термином улус — народ. Слово омок встречается здесь довольно редко и употребляется оно иногда в весьма оригинальном смысле. Так, например, авторы «Шара Туджи» и «Алтан Тобчи» говорят, что Буртэ-Чоно был родоначальником монгольского омока; в другом месте «Шара Туджи» сообщает, что отец одной из жен Чингисхана принадлежал к китайскому омоку У; в том же источнике сказано, что Чжу Юань-чжан, первый император Минской династии, происходил из китайского омока Чжу. Как видим, автор «Шара Туджи» вкладывает в понятие «омок» совершенно новое содержание; он называет омоком семью в, узком, индивидуальном смысле слова; фамилии китайских семей У и Чжу воспринимаются им как прозвания омоков. Возможно, что и Буртэ-Чоно выдается авторами «Шара Туджи» и «Алтан Тобчи» за первого носителя имени «монгол» и в этом смысле родоначальника монгольского омока.

Приведенные примеры дают нам основание заключить, что в XVII в. под словом омок подразумевалась уже не коллективно хозяйствующая община кровных родственников, не род в собственном смысле слова, а индивидуальная семья или группа индивидуальных семейств, связанных узами близкого кровного родства и ведущих обособленные хозяйства.

Мы не утверждаем, что процесс превращения омока-рода в омок-семью завершился к XVII в. во всей Монголии, но для нас несомненно, что процесс развивался именно в этом направлении и что к XVII в. он продвинулся далеко вперед.

Что же в таком случае представляли собой те шесть омоков, которые, по словам автора «Шара Туджи», существовали в его время среди ойратов — дэрбэт, уджиэт, чорос, багатут и другие? На наш взгляд, в указанное время эти омоки выступали как совокупность некоторого, сравнительно небольшого числа родственных индивидуальных семей, носивших соответствующие фамильные прозвания. Разумеется, эти шесть омоков были группами не простых, не аратских семей, а семей аристократических, семей феодальных правителей, они были ханскими и княжескими династиями, в которых аккуратно и строго велись родословные записи. Но если были такие аристократические омоки-семьи, то не могло не быть и других, менее аристократических. Их, видимо, и имеет в виду автор «Шара Туджи», говоря о хариятском Гуйлин-чи-багатуре, о тэлэнгутском Абдулла-Сэцэне, об оргу-тах, хонхиратах и т. д. Что касается аратских омоков-семей, то о них, простых тружениках, непосредственных производителях, объекте феодальной эксплуатации, источнике накопления и могущества феодальных господ, — о них автору «Шара Туджи» нечего было сказать. Он не видел в их деятельности ничего выдающегося, ибо они просто трудились, шли в походы и воевали во имя интересов, своих владык, неся бремя всех поборов, повинностей, тягот феодальных войн и усобиц. Вполне возможно, что омоки — семьи простых аратов — были вообще безымянными и не имели собственных прозваний. Какие события из жизни этих омоков могли привлечь внимание автора «Шара Туджи», если столетием позже Габан Шараб, работая над своим «Сказанием», пришел к заключению, что в делах и жизни даже таких омоков, как элеты, хойты, батуты и т. п., нет ничего заслуживающего упоминания, «ибо дела их ничтожны». Вот почему мы не находим в «Шара Туджи» сведений об аратских омоках.

Что касается других монгольских, а также калмыцких источников, то они в общем и главном повторяют и подтверждают сведения «Шара Туджи». Отметим, однако, что «Алтан Тобчи» проводит четкое различие между понятиями кость и омок, рассматривая первое как часть второго. Хроника, например, три раза в разных вариантах говорит о происхождении Чингисхана и устанавливает, что отец последнего принадлежал к кости Киот, входившей в омок Борджигин. Это указание надо, видимо, понимать в том смысле, что во второй половине XII в. ясун (кость) представляла собой уже в значительной мере обособившуюся из кровнородственной общины группу индивидуальных семей (в данном случае с фамильным именем Киот), но еще входившую в состав родовой общины, т. е. омока (в данном случае Борджигин). В дальнейшем в связи с быстро прогрессировавшим разложением омока как общины кровных родственников понятия кость и омок все более сближались, становились тождественными. Этим, на наш взгляд, объясняется тот факт, что слово омок в монгольских и калмыцких источниках XVII — XIX вв. появляется все реже и в конце концов вовсе исчезает. Габан-Шараб и Батур-Убаши-Тюмен, например, говоря в своих «Сказаниях» о происхождении и родственных связях древних и современных им монгольских и калмыцких ханов и князей, пользуются лишь двумя терминами — ясун и ок. Интересно отметить указание биографа Зая-Пандиты, что последний принадлежал" к кости хошутов; отоку Гуручин, а в этом отоке — к семейству Шангас. Как видим, в этом детальном описании происхождения выдающегося деятеля Джунгарии первой половины XVII в. не нашлось места слову омок. Его место занял оток, в основе которого, как всем известно, лежали не кровнородственные, а территориальные связи. По своему характеру оток представлял собой феодальное владение, ханский или княжеский удел, получивший в цинскую эпоху название хошун, хотя по своей внутренней сущности хошун ничем не отличался от отока. Ясно, что оток (или хошун) мог появиться лишь в условиях сравнительно развитого феодализма. Естественно поэтому, что в XI, XII и даже XIII вв. стоков не могло быть,, вследствие чего они были неизвестны автору «Сокровенного сказания» — вот почему в данном памятнике мы не находим этого термина. Но к XVII в. положение существенно изменилось. В общественной структуре монгольского (ойратского в частности) общества отоки заняли прочное положение, что нашло свое отражение на страницах «Алтан Тобчи», Шара Туджи» и других монгольских и калмыцких источников, где об отоках говорится часто и обстоятельно. Интересно отметить, что множество омоков, упоминаемых в «Сокровенном сказании», в позднейших источниках вступают как отоки Тякпкя например, судьба омоков Солонгут, Онгут, Ингигут, Холбон и других, являвшихся омоками в «Сокровенном сказании» и ставших отоками в «Алтан Тобчи». Нельзя не согласиться с Б. Я. Владимирцовым, относившим утверждение отоков в общественном строе монголов к XV в. и считавшим, что «группа кочевых аилов, объединенная тем, что занимала определенную территорию под свои раскочевки, группа, на которую распадались ulus'ы, или тумены (tumen), называлась отоком — otog. Оток в рассматриваемую пору и являлся основной социальной и хозяйственной единицей... Монгольский (в том числе, конечно, и ойратский. — И. З.) оток основывался именно на территориальном единстве». В другом месте Б.Я. Владимирцов писал: «Монгольский оток никак не был союзом кровных родственников, а его предводители, тайши и т. д., вовсе не были родовыми старейшинами... На оток (и аймак) можно смотреть как на кочевой феод (feodum), кочевую сеньёрию, основную феодально-домэниальную единицу». Теперь наконец мы можем ответить на ранее поставленный вопрос о том, что собой представляли объединения хошоутов, дэрбэтов, хойтов, торгоутов, багатутов и т. д., совокупностью которых являлось ойратское общество XV — XVII вв.

После всего изложенного становится очевидным, что эти объединения не были ни родовыми, ни племенными, что в их основе лежали не кровнородственные, а исключительно территориальные связи. Мы можем утверждать, что все эти объединения представляли собой крупные феодальные ханства — улусы, делившиеся на более мелкие княжества — отоки, которые в свою очередь делились на крестьянские аилы (группа индивидуальных семей) и индивидуальные семьи. Таким образом, мы могли бы сказать, что Зая-Пандита был выходцем из ханства Хошоутовского, отока Гуручинского, аила Шангасского. Помимо улусов, отоков и аилов население ойратской земли знало и такие организации, как аймаки и хотоны, но о них мы будем говорить в главе, посвященной сложившемуся Джунгарскому ханству.

Ойратские феодальные владения различались по численности населения, по числу составляющих их отоков и аилов, значительности занимаемой ими территории, по их экономической и политической мощи. Мы уже видели, что Габан-Шараб весьма пренебрежительно относился к багатутам, хойтам и некоторым другим ойратским владениям, удельный вес которых в политической жизни того времени был незначительным, что могло объясняться лишь их экономической и политической слабостью. Главную роль в исторических событиях XVI — XVII вв. играли улусы хошоутов, чоросов, дэрбэтов и торгоутов. Что касается багатутов, хойтов и других, то они, по-видимому, были поглощены более крупными и мощными отоками и улусами, вследствие чего с течением времени и вовсе, за исключением хойтов, перестали упоминаться в источниках.

Во главе улусов и отоков стояли наследственные правители, принадлежавшие к высшим аристократическим семьям, являвшимся или считавшим себя прямыми потомками братьев и ближайших сподвижников Чингисхана. Фактически они были правящими династиями, державшими в своих руках все отоки и аилы Западной Монголии. Ненасытная жажда обогащения толкала их на путь захватнических войн против соседей, равно как и на междоусобную борьбу за преобладание над другими улусами, за захват лучших пастбищных территорий, увеличение числа зависимых аилов, господство над торговыми путями и т. д. Мы могли бы согласиться с автором «Шара Туджи» и вместе с ним называть эти семьи, эти династии омоками с той, однако, оговоркой, что данные омоки объединяли лишь членов ханской или княжеской семьи, в руках которых находилась вся полнота экономической и политической власти над массой непосредственных производителей, что эти последние, находясь в экономической и политической зависимости от членов омока, сами в состав омока не входили.

Габан-Шараб, например, излагая легенду о божественном происхождении зюнгарских (т.е. чоросских) и дэрбэтских нойонов, устанавливает, что десять сыновей Аманая и четыре сына Домоная явились основателями джунгарского и дэрбэтского улусов, что они некогда вместе со своими подданными образовали эти улусы. Из этих слов следует, что улусы включали в себя не однородную массу близких и дальних кровных родственников, а господ и подвластных, эксплуататоров и эксплуатируемых, причем первые были членами правящего омока, вторые к омоку не принадлежали, они были простым народом, харачу. В другом месте Габан-Шараб рассказывает, как ойратские нойоны увеличивали число подвластных им аилов. По его словам, торгоутский Дайчин вначале имел всего 160 семей албату (алба — повинность, албату — несущие повинности, податные, зависимые), но потом довел их число до 100 тыс.; джунгарский Зориктухунтайджи имел соответственно 7 и 40 тыс.; торгоутский Лубсан — 7 и 8 тыс. и т. д. Приведенные примеры, а их число можно увеличить во много раз, свидетельствуют, что состав властвующего омока и преемственность власти в нем являлись постоянными и неизменными, а численный и персональный состав их улусов, т. е. подвластных членам омока аилов, был весьма изменчив. Члены омока относились к остальным членам улуса как помещики в странах Запада к подневольным крестьянам, как властвующий эксплуататорский класс к непосредственным производителям, как собственники основных средств производства к лишенным этих средств производства, как феодалы к зависимым крестьянам. Члены омока и остальные члены улуса были связаны узами не кровного родства, а отношениями господства и подчинения, основанными на том, что члены омока являлись монопольными собственниками и распорядителями всей земли улуса, всех пастбищных угодий, игравших роль главного средства производства кочевников-скотоводов.

Вопрос о земле и земельной собственности у монголов в эпоху феодализма в главных своих чертах был выяснен Б. Владимирцовым, который положил в основу своих выводов неоспоримые свидетельства первоклассных монгольских источников и летописей Рашид-ад-дина. Б. Владимирцов также доказал, что уже в XI—XII вв. монголы кочевали в пределах строго ограниченных территорий (нутугов), передвигались с пастбища на пастбище по вполне определенным маршрутам, перекочевывая с места на место в зависимости от сезона, травостоя и водоснабжения. В отличие от древних времен, когда пастбищные территории находились в коллективной собственности членов родовых общин, т. е. омоков, к XIII в. в основном завершился процесс лишения этих общин прав собственности на пастбища. Фактическим и единственным собственником этих земель становилась феодализировавшаяся знать. В период Чингисхана и его преемников верховными собственниками земли, пастбищных территорий были Великие ханы, раздававшие ее своим приближенным в качестве хуби в пожизненное условное владение на правах своеобразного акта или бенефиция вместе с людьми, кочевавшими на этой земле.

Б. Владимирцов писал: «Чингисхан создает уделы, отдавая во владение определенному лицу тот или другой клак, то или другое поколение в вознаграждение за верную службу... Древнемонгольские нукеры за свою службу военным вождям получают от своих предводителей в удел (xubi) то или другое количество кочевых ayil'ов, господами и правителями которых они становятся; вместе с этим они получают достаточное количество территории, на которой они могли бы кочевать вместе со своими людьми и охотиться... получение людей в управление налагало на него (нукера. — И.З.) обязательство продолжать военную и иную службу своему вождю вместе с известным контингентом воинов, которых могли выставить данные ему в управление аилы... Удел (xubi) состоял из двух частей: из определенного количества кочевых семейств (ulus) и из достаточного для их содержания пространства пастбищных и охотничьих угодий (nutug). Внимание кочевника, конечно, сосредоточено на людях, потому что nutug мог быть найден и другой; ввиду этого словом ulus и стали обозначать самый удел, выделенный тому или другому лицу».

Со времени опубликования исследования Владимирцова об общественном строе монголов прошло около трех десятилетий. За прошедшие годы советская наука обогатилась рядом новых трудов, посвященных истории и общественным отношениям кочевых народов, как входивших в состав бывшей Российской империи, так и не входивших в нее. Особенно большой интерес представляют труды по истории Казахстана, Бурятии, Якутии и других республик СССР, народы которых еще в сравнительно недалеком прошлом были по преимуществу или целиком кочевниками-скотоводами. Обильный конкретно-исторический материал, многочисленные фактические данные, представленные в этих трудах, не оставляют места сомнению, что главные, принципиальные положения концепции Б. Владимирцова соответствуют историческим фактам не только в отношении Монголии, но и в отношении феодального (или феодализирующегося) общества всех кочевых народов, открывая тем самым надежный путь к выяснению закономерностей исторического развития этих народов.

Едва ли есть необходимость в новых доказательствах, подтверждающих тезис Б. Владимирцова о том, что в Монголии уже в XIII в. сложилась монополия собственности феодалов на землю, на пастбищные территории. Нельзя, однако, не отметить фактов, на которые исследователи до сих пор обращали мало внимания. «Сокровенное сказание», например, сообщая о распределении Чингисханом уделов между его родичами и сподвижниками, говорит, что в отношении Хорчи хан повелел: «Пусть он невозбранно кочует по всем кочевьям вплоть до при-Эрдышских Лесных народов». Такой указ мог издать лишь собственник земли, имеющий власть переуступить на определенных условиях свое право собственности на данную территорию другому лицу. Важно еще и то, что лицо, получившее это пожалование, в свою очередь приобретало право «невозбранно» владеть пожалованной территорией, стать ее собственником на все время действия пожалования. Иное истолкование этого случая нам представляется невозможным.

Приведем еще один пример из «Сокровенного сказания». «"Какая же награда вам будет теперь по душе?" — спросил Чингисхан у Сорхан-Шира. Тот ответил: „Не благоволишь ли разрешить, пожаловать нам дарханное кочевье? Не предоставишь ли нам в дарханное кочевье Меркитские земли по Селенге?" Указ Чингисхана гласил: „Занимайте же вы своим кочевьем Селенгу, Меркитскую землю и будьте вы ее невозбранными державными пользователями. Дарханствуйте даже до потомков ваших"». В данном случае идея собственности хана на все подвластные ему земли выступает еще более ясно и убедительно, равно как и его право переуступать определенную часть его собственности другому лицу, вследствие чего это лицо само приобретало качество собственника пожалованной ему земли.

Напомним также рассказы нашего источника о многочисленных случаях пожалования Чингисханом сородичам и соратникам в уделы различных улусов, тем, тысяч и т. п., причем считалось само собой разумеющимся, что каждое такое пожалование состояло не только из людей, аилов, составлявших эти улусы, тьмы и пр., но и из земли, из пастбищ, необходимых для их производственной деятельности, из кочевий, без которых они не могли существовать. Не будучи собственником земли, пастбищных территорий, на которых кочевали эти аилы, Чингисхан не мог бы жаловать людей, обитателей аилов.

Укажем, наконец, еще на один пример из «Сокровенного сказания», имеющий непосредственное отношение к рассматриваемому вопросу. Первый преемник Чингисхана, Угэдэй, издал указ, предусматривавший раздел земельно-кочевых и водных угодий. «Для этого дела, — говорится в указе, — представлялось бы необходимым избрать от каждой тысячи особых нутугчинов — землеустроителей по отводу кочевий». Из текста указа следует, что земля, пастбищные территории уже как-то были разделены и речь шла о переделе пастбищных угодий, о новом отводе кочевий, о новом наделении ими пользователей. Такая операция была бы немыслима, если бы хан не был верховным собственником земли, если бы земля была ничьей или собственностью самих кочевников, их аилов, омоков и т.п. Содержание указа свидетельствует, что земля противостояла пользователям как чужая собственность, как нечто, находившееся в распоряжении и управлении хана и нойонов.

Но если в эпоху империи земля была собственностью самого повелителя империи — Великого хана, то в дальнейшем она стала превращаться в собственность местных удельных правителей. Процесс экономического и политического укрепления уделов создавал ту объективную основу, на которой возникла и выросла феодальная раздробленность, пришедшая на смену объединенному раннефеодальному государству монгольских нойонов. Этому же, с другой стороны, способствовало ослабление центральной ханской власти, вызванное военными неудачами, восстаниями и другими обстоятельствами. Что же касается самих местных правителей, то они, опираясь на свою возросшую мощь и используя ослабление центральной власти, стремились превратить пожалованные им земли, пастбищные территории в свою полную и наследственную собственность.

В соответствии с этим мы наблюдаем превращение пожалований типа хуби, т. е. условных пожизненных владений, в наследственную собственность правителей местных ханств и княжеств. В этой связи важно отметить, что термин хуби, много раз встречающийся в «Сокровенном сказании» для обозначения ханского пожалования, включавшего в себя пастбищные территории и кочующих на них скотоводов, к XVII в. исчезает, уступив место в источниках другому термину — умчи, выражавшему понятие собственности, передаваемой по наследству. Так, автор «Шара Туджи», повторяя рассказ «Сокровенного сказания» о раздаче Чингисханом уделов его братьям, называет эти уделы не хуби, а понятным ему и его современникам словом умчи. Этим же термином «Шара Туджи» называет уделы, выделенные тибетским Алтан-Сандалиту-ханом его братьям. Один из разделов «Сказания» Габан-Шараба озаглавлен так: «Повествование о том, как ойратские нойоны раздавали уделы сыновьям», причем и здесь понятие удел передано словом умчи. Саган-Сэцэн, автор «Эрдэнийн Тобчи», сообщает, что один из внуков Даян-хана Билик-Мерген (1506—1550) имел девять сыновей, которые, получив в наследство отцовский улус, разделили его на девять частей. При этом Саган-Сэцэн, говоря об улусе, наследстве, разделе улуса на части, пользуется этим же словом умчи. Этим же словом пользовался и Батур-Убаши-Тюмен во всех случаях, когда он говорил о владениях ойратских и калмыцких ханов и князей, передававших их по наследству своим сыновьям.

Тот факт, что феодальные владения во всей Монголии в XVI—XVII вв. были наследственной собственностью правящих омоков, настолько очевиден и общеизвестен, что едва ли есть необходимость увеличивать число доказательств. Гораздо труднее ответить на вопрос: как развивался процесс превращения хуби в умчи и к какому времени можно отнести его завершение в основных монгольских районах, в частности в Западной Монголии, у ойратов? Известные нам источники не дают материалов для окончательного решения этого вопроса. Мы можем лишь высказать предположение, что этот процесс начался и развивался одновременно с распадом империи потомков Чингисхана, что изгнание монгольских феодалов из Китая дало мощный толчок к его ускорению, что в центральных и западных районах Монголии он полностью завершился на рубеже XV—XVI вв.

Выше мы уже приводили свидетельство «Мин ши», позволяющее заключить, что во второй половине XV в. наблюдалась возросшая самостоятельность владетельных князей Восточной и Западной Монголии. Нам представляется, что это свидетельство отражает превращение местных монгольских (в том числе и ойратских) правителей из пожизненных держателей ханской земли и кочевавших на ней аилов в полных и наследственных собственников этой земли.

Превращение земли и пастбищных территорий в монопольную собственность правящего класса феодалов имело своим естественным результатом превращение непосредственных производителей, трудящихся кочевников-скотоводов в экономически зависимый класс, в объект феодальной эксплуатации. Уже в эпоху «Сокровенного сказания» были широко распространены такие понятия, как «податной народ», «народ, выполняющий повинности» (albatu irgen), «наследственные подданные», «наследственные крепостные» (xariyatu omci-yin irgen), просто «крепостные» (xariyatu irgen), «подданные», «трудящиеся» (arad irgen). «Сокровенное сказание» говорит, что Чингисхан, разгромив Чжуркинский улус, превратил чжуркинцев и их подданных в своих собственных, наследственных крепостных (ober-un omci irgen), что Ван-хан, разбитый найманами, обратился к Чингисхану с просьбой помочь ему вернуть «податной народ и богатство» (minu albatu irgen ba ed korungge). «Сокровенному сказанию» известен и. такой общественный слой, как «челядь», «дворовые люди» (ger-un kumun).

Находясь в экономической и политической зависимости от правящих омоков, трудящийся народ Монголии выполнял всевозможные повинности в пользу своих господ и феодального государства. Источники мало говорят о характере и размерах этих повинностей, за исключением военной службы. Первый известный науке законодательный акт, призванный регулировать народные повинности, связан с именем Угэдэй-хана. «Сокровенное сказание» излагает содержание его указа, из которого видно, насколько велико было бремя поборов и повинностей, возложенных на народ. В указе Угэдэя говорится: «Не будем обременять государство... возрадуем народ тихим благоденствием... введем порядки необременительные для народа». Из дальнейшего текста выясняется, что «заботы» хана о благе народа свелись к следующему: а) каждое аратское хозяйство обязано было ежегодно сдавать для ханского стола одну двухгодовалую овцу, а в налог для содержания бедных и неимущих — по одной овце от каждой сотни овец; б) каждая тысяча обязана была выделить некоторое число кобылиц в казенные табуны и доильщиков для их подоя, заведующих казенными пастбищами и кочевьями, стражей для охраны казенных складов, смотрителей почтовых станций (ямчинов) и верховых почтарей (улачинов) по 20 на каждую станцию, лошадей и баранов для продовольствия проезжающих, дойных кобыл, упряжных волов и повозки в установленном числе на каждую станцию.