– Это уже не в счет, – равнодушно проронила Стефани. – Ты слишком долго собирался.
– Я растягивал радостное предвкушение, – напомнил он.
– Да, предвкушение. – Она подняла к нему лицо. Все оно было залито выражением счастья. Он подумал: «Чем же я это заслужил?» – и увидел, что и она, глядя на него, усомнилась, точно ли ее присутствие дарует ему счастье. Так мал был опыт, которым располагали дети с их красивыми чувствами и с достойными доверия сердцами, когда одно из них – твое собственное.
– Было так хорошо, – вздохнула Стефани, словно один эпизод уже завершился. – Мы намеренно избегали друг друга.
– Да, так оно и есть. Намеренно.
Андре говорил чистую правду, и все же он испугался. «А ну как она спросит меня, где я провел остальное время. Не был ли я случайно в „Кабинете Помпадур“, и если да, то с кем».
Она и впрямь полюбопытствовала:
– А где ты был? В чьем обществе? – Но это не походило на допрос. Она предпочла бы сама признаться ему, как заглядывала в кабинет, и что она там нашла, и что – слава богу – нет.
О главном следовало хранить молчание. Уступая требованиям своей совести, она шла к истине окольными путями.
– А ты слышал? Мелузина вела подозрительно долгие переговоры с Пулайе?
– С Пулайе? – повторил он по виду безучастно. Ах, если б не было у него причин опасаться, что она напутала. – Не такая она женщина, чтобы иметь дела с гангстером, – заверил он Стефани. – Он ведь и на грабеж способен, когда обстоятельства того требуют.
– Вот именно, – согласилась она, все так же со страхом в душе, зато, по крайней мере, вопрос о кабинете отошел на задний план. – У нас в дирекции, помнится, рассказывали, что он где-то совершил ограбление.
Андре заметил, что рассказывают вообще много всякой всячины. Она тотчас разделила его сомнения. Из знатных домов через черный ход, через прислугу, слухи достигают солидных учреждений. Где, спрашивается, мог Пулайе совершить ограбление? Никому не известно. Доказано лишь одно: что он прыгает через дома, а от этого репутация, конечно же, страдает.
Без внутреннего убеждения невинные дети брали под защиту чужого человека, дабы ни один из них не думал, что обманут другим. В чистоте своего сердца они не желали верить в обман. Каждый молчал о своем: у искренности ведь тоже есть границы; но тем тверже было их намерение никогда не врать друг другу.
Стефани молила:
– Скажи честно, ты наблюдал за мной, когда я тебя не видела?
Повинуясь знаку ее руки, он пересел к ней в то же самое кресло. Одного кресла им вполне хватало: молодые плечи едва соприкасались.
Он приставил ладонь козырьком к глазам: то, что он искал, медленно приближалось. Когда это он разглядывал ее, а она ничего не замечала?
– Последний раз я видел тебя… – Он подыскивал слова, а она жадно внимала. – …когда стоял на гладкой лестнице, – договорил он.
– Почему гладкой?
Объяснить было трудно.
– Может, она была из железа. Ну да, из железа. Подо мной, по-моему, ничего. Сзади – глубокая тьма, но именно там, когда я оглянулся, мне явилась ты.
– Я никому не являюсь, – заявила она, – и ни на какой лестнице ты не стоял. Можно предположить, что ты проводил время на некоей софе, где и спал, невзирая на весь шум, производимый перестановками в доме.
– Нет, спал я уже потом. – Память его мало-помалу набирала силу. – Перед этим я еще набросал твой портрет, не очень похожий, как ты знаешь, но он напоминает мне твое появление на совершенно неосвещенном фоне. Откуда брала ты свой свет?
Стефани начала догадываться.
– А откуда снизошло озарение на тебя самого? Среди работы ты заснул. Портрет, что в моей сумочке, не был закончен. Нет, нет, с тобой должно было произойти нечто совершенно необычное.
– Ну, если хочешь знать, я был пьян.
Тут она кивнула.
– Об этом никто бы не догадался, – предположила она с напускной серьезностью, – я взяла на себя труд явиться тебе, а ты тотчас лишил себя разума и оказался на лестнице, которая никуда не ведет.
Он возражал, очень тронутый: