Мужской голос из другой комнаты отозвался:
– Как ты и говоришь, году в двадцать третьем.
– Но, – сказала старушка, – большинство из них все равно уехали. Раньше.
– Почему? – спросил Шарп.
– Ну, – сказала миссис Нилдо, – это было жутко и становилось намного хуже. Все, кто жил по ту сторону хребта, болели. У нас здесь этого не было.
Она указала на одного из здоровых мужчин с групповой фотографии.
– Это вот мой двоюродный дед, он был дровосеком. А рубильника звали Бен Табер. Когда была сделана эта фотография, он уже не работал на известняковых карьерах, ушел оттуда. Какое-то время он жил здесь, в Каркинезе.
– Они думали, что, переехав от карьера… – начал Уортон.
– Да, – перебила миссис Нилдо, – они жили в деревушке возле карьера. Тогда дороги были совсем плохие. Одна грязь.
– Отчего челюсть деформировалась? – спросил Уортон.
– Вода с той стороны, – ответила миссис Нилдо.
– Вода, – повторил ветеринар через некоторое время.
– Да. В ней была какая-то соль, которая травила их. Они брали воду из колодцев.
– Известковые карьеры находятся недалеко от Бедняцкой лощины, – сказал ветеринар. – И не так далеко от Каркинеза.
– Это и есть Каркинез, – сказала миссис Нилдо, – а, хотя вы про новый город. Ну да. Но мы редко там бываем.
– Куда они переезжали? – спросил Шарп.
– На север. В Орегон. Куда-то на побережье. Я могу уточнить название города. Насколько я знаю, они еще там.
– Известняковые карьеры, – сказал Сет Фолк, – вода. Мы всегда знали, что у нас беда с водопроводом.
– Я закурю? – спросил шериф Кристен, сунув руку в нагрудный карман.
Уортон не мог понять, понял ли он, в чем дело; его лицо ничего не выражало.
– Конечно, шериф, – сказала миссис Нилдо, – я принесу вам пепельницу.
Она встала и торопливо оглядела комнату.
Когда они вышли из дома и сели обратно в машину, Лео Рансибл молча посмотрел на них. Наконец, когда Кристен завел машину и направился обратно к хребту, Рансибл спросил:
– И с чем это связано?
– С водой, – сказал Уортон.
– Я знал, что мы еще попляшем из-за этой воды, – сказал Рансибл, – водопроводную компанию нужно под суд отдать. Этот ремонтник – он сам похож на пещерного человека. Он хуже неандертальца, он скорее синантроп. Когда я его увидел в первый раз, я понял, что с водой что-то не так, он ведь в ней только что не живет. Эта дрянь вытекает из трубы черная, как овечье дерьмо. Боже мой, это же помои, ими даже скот поить нельзя. Там жуки плавают.
– Это минералы в почве или что-то такое, – сказал Уортон.
Никто из них не хотел говорить.
Глядя в окно машины, Лео Рансибл думал: «Вы идиоты. Вы просто кучка идиотов. Я же говорил вам».
– Вот что я думаю, – сказал он после долгого молчания. Сидя в машине в одиночестве, он успел многое обдумать, – теперь вы, наверное, осознаете, насколько идиотской была идея отправиться в этот богом забытый захолустный городок, в эти устричные лачуги, к людям, которым нечем заняться весь день, кроме как сидеть на пирсе. Разве нет? Давайте вести себя разумно. Мы зашли слишком далеко. Мы все осознаем, в какую глупость это превратилось. Господи. Никому это не надо. Я не вижу в этом смысла. А вы?