Белые лилии источали тяжелый и сладкий аромат. Сосна раскинула тень, в которой королева могла в любое время года предаваться духовным размышлениям. Екатерина Медичи распорядилась поставить здесь молитвенную скамью из итальянского мрамора, привезенного из ее родного края. Королева преклонила на ней колени, сложив ладони и опустив голову. Едва войдя в этот скромный садик, Луиза вдруг ощутила покой на душе, и все, что мучило ее еще мгновенье назад, оставило ее. Место это так умиротворяло и завораживало, заставляя забыть о шуме толпы, что казалось маленьким раем. Здесь можно было отдаться беспечности, несмотря на выстроенные в ряд камни.
Три могильных камня.
Надгробия детей Екатерины, почивших во младенчестве. Под двумя последними покоились крохотные тела близнецов, умерших во время родов меньше трех лет назад. После столь жестокого испытания королева больше не допускала мужа в свою спальню. Учитывая, что семеро их детей живы, а четверо из них – сыновья, она полагала, что выполнила свой долг «королевы-несушки», как сама поговаривала. Но Луизу этот шутливый тон не обманывал. Скорбь королевы оставалась с ней незатянувшейся раной.
Луиза опустилась рядом с монархиней, машинально читая молитву. И закрыла глаза, отгоняя образ Монтгомери, который все преследовал ее. Она представляла свою будущую тихую жизнь в монастыре. Возможно, ей повезет, и королева изредка удостоит ее своим посещением, в память о преданной службе.
Когда Екатерина перекрестилась, кончив молитву, Луиза заговорила:
– Государыня, Королевский совет окончен.
Платье зашуршало в ответ на новость.
– Кто в нем участвовал?
– Де Гизы и коннетабль.
– Старая развалина! Зато Диана к нему всегда благосклонна, – презрительно заметила королева. – А что мой сын?
– Он сказался больным.
Королева вздохнула. Ее старший сын Франциск, пятнадцати годов, был уже совершеннолетним и должен был участвовать в Королевском совете как престолонаследник, но ему претила такая наука. В конце концов, его отцу всего-то лет сорок и он в прекрасном здравии.
Луиза знала, как это беспокоит королеву, чувствующую свое бессилие. Юный Франциск слушал лишь супругу, Марию Стюарт, которую боготворил. А Мария Стюарт слушала лишь своих дядей де Гизов.
– О чем шла речь на Совете?
– О приготовлениях к празднованию мира, государыня. В частности, обсуждалось, следует ли приглашать принцев крови… исповедующих РИСР.
Королева сжала четки до скрипа. Будучи ревностной католичкой, она не любила, когда кто-то произносит вслух название нового поветрия. Так что при дворе закрепилась аббревиатура РИСР, означавшая эту «Религию, Именующую Себя Реформированной». Когда речь заходила о принцах крови, порой просто говорили «той религии», а остальное подразумевалось. Когда же можно было не сдерживать себя в выражениях, их называли еретиками и клеймили позором. То, что среди самой высокой знати есть сторонники Реформации, было для королевства больной мозолью. И с каждым днем недуг разрастался. Даже Франциск I не сумел его побороть: родная сестра короля пленилась этой новой верой.
Взойдя на трон, Генрих II приказал неудобной тетушке удалиться в изгнание. Роковая ошибка: Маргарита создала свой собственный Ангулемский двор, вовлекая еще больше знати. Теперь уже целая ветвь их семьи, все Бурбоны были преданы Реформации, и возглавляли их братья Антуан Наваррский и Людовик Конде, принцы крови.
– Очевидно, их нужно пригласить, – отрезала Екатерина. – Врагов всегда лучше держать поближе.
– Тем и ответил король на мнение де Гизов.
– Значит, они будут?
– Да, государыня.
– Прекрасно. Мне остается лишь убедить его отказаться от турнира.
Екатерина Медичи, по-видимому, не сомневалась в необходимости этого шага, хотя супруг ее считал Нострадамуса шарлатаном.
Опершись на подлокотник молитвенной скамеечки, Екатерина встала. Луиза помогла ей. С тех пор, как королева разрешилась близнецами, ее мучили боли в спине, которые она сносила, стиснув зубы. Что неудивительно после десяти беременностей. Луиза порадовалась своему решению никогда не становиться матерью. Она слишком ценила жизнь и свободу, чтобы идти на риск умереть во время родов или хуже – растить своего отпрыска, которого тоже придется ставить на шахматную доску придворных интриг, где на каждой клетке тебя норовят срубить.
Мадлен
Мадлен не осмеливалась войти в лавку ростовщика. Она пряталась за углом, выжидая, когда внутри никого не останется.
По дороге она чувствовала в себе смелость, но теперь унижение поколебало ее хрупкую решимость. Она положила ладонь на пустой живот, надеясь в нем почерпнуть недостающую силу. Ежедневные посещения судебного пристава стали совсем невыносимы. Вместе с Пьером они кое-как сумели расшифровать бумаги, и, хотя их юридический язык не позволял пробиться к смыслу слов, они прекрасно запомнили причитающуюся сумму: цифры, выведенные непоколебимым пером. Мадлен проклинала горделивую подпись отца, верившего, что ему не придется платить благодаря связям с лицами, которые теперь томятся в Бастилии в ожидании костра. На этой мысли она чуть не вздрогнула, но сдержалась.
Теперь деньги были им нужны не только для уплаты долга: на еду тоже ничего не осталось. И голод донимал ее еще сильнее заимодавцев. Голод. Постепенно она стала бояться уже не того, что их выгонят из дому, а смерти от истощения. Она наивно надеялась, что дом не смогут отнять, пока они внутри. Так что условилась с Пьером никогда не уходить одновременно. Мать же падала в обморок всякий раз, когда на улице раздавались шаги.
Мадлен подумывала о замужестве, чтобы раз и навсегда решить их материальные трудности, но кто захочет жениться на шестнадцатилетней сиротке без гроша? Благородство не давало ей преимуществ даже в глазах богатых ремесленников при королевском дворе – портных и ювелиров.