– Я был призван на аудиенцию к монарху, вместе с другими сражавшимися за него доблестными воинами, которым он хотел даровать награды – земли, титулы, чины с ежегодным жалованьем. Госпожа Диана де Пуатье бесцеремонно стояла подле короля. Я слышал, как она пересказывает ему новые издевки придворных над королевой. Она делала вид, что возмущена, однако никто не обманывался. Когда я подошел, она сказала: «Ваша милость, чему мы обязаны удовольствием принимать вас?»
Клодина представила, как барон, с грязноватым плоеным воротником и покатым подбородком, из-за которого лицо напоминает куницу, с трудом сгибается в поклоне, на который, должно быть, больно смотреть. Еще немного, и его бы добили, как хромого коня.
– Я ответил со скромностью: «Сир, если угодно будет Вашему Величеству вспомнить военные походы, которые вел я в юности при вашем отце, великом короле Франциске I, да упокоит Господь его душу, то нынешний мой быт, увы, отнюдь не столь успешен. Только что лишился я дражайшей супруги Дианы, погибшей в родах». При этих словах я как бы повернулся в сторону фаворитки, носящей то же имя. «Ребенок также не выжил, из-за чего, сир, в свои почтенные лета я по-прежнему не имею наследника. Оттого и пришел я просить у Вашего Величества позволения жениться вновь». И поверите ли? Король тут же позволил!
Клодине казалась жалкой его похвальба «почтенными» шестьюдесятью четырьмя годами. Но еще больше она жалела себя.
– Я сказал королю, что в выборе супруги мне нужно его одобрение.
– Неужели? – ответила Клодина.
Барон, казалось, все больше распалялся от собственного рассказа.
– Я заметил, как заинтересовалась одна герцогиня, когда король спросил, кто же счастливая избранница.
– Счастливая избранница…
Барон положил на предплечье Клодине мокрую ладонь.
– Да, моя крошка. Осознаете, какая вам выпала удача, так ведь?
Клодина, изобразив улыбку, отняла руку.
– И я ответил, что мой выбор пал на одну из фрейлин Ее Величества, – продолжал он. – Видели бы вы лицо фаворитки!
Очевидно, все, что касалось королевы, казалось ему значительным.
– Это мадемуазель Клодина де Клермон, сир, – выдохнул барон.
Клодине показалось, что подбородок барона де Реца еще глубже ушел в шею, оттого что пришлось назвать ее девичью фамилию. Тот, кто был теперь ее мужем, склонился к ней и дохнул винными парами:
– Вы знали, голубка, что в юные годы я имел виды на вашу матушку? Король дал бы мне и ее руку, но, поразмыслив, я сказал, что предпочитаю дочь!
Он расхохотался, широко разевая рот.
Забыв об отвращении, Клодина повернулась к нему:
– Так ведь вы и правда годитесь мне в деды, барон!
– Вполне возможно, сударыня. Именно поэтому я и просил короля ускорить нашу свадьбу.
Клодина разглядела в его глазах игривый огонек. Диана де Пуатье и сама вышла за старца в совсем нежном возрасте. Клодина догадывалась, с каким удовольствием представляла фаворитка юную фрейлину королевы в иссохших руках старого развратника. Сколько мрака нужно скопить в душе, чтобы желать другим юным девушкам пройти через то же, что выпало пережить самой.
Барон де Рец сжал Клодине руку.
– Старый воин, который столько послужил короне, заслуживает подходящей награды, крошка моя. Король завершил аудиенцию словами: «Берите дочь, она ваша!»
Смеясь, он поднес руку юной супруги ко рту и поцеловал. Клодину передернуло с головы до пят.
Виолы не попадали в отбиваемый тамбуринами ритм. Клодине хотелось разломать все инструменты на дрова. Она кипела от гнева. И не знала, как от него избавиться. Или как его изрыгнуть? На кого? На мать, которая скрыла тайну ее рождения, тем самым обрекая на раннее замужество? На мужа, который сияет довольством, как охотник, поймавший добычу, даже не успев устать? Свадебная музыка превратилась в жуткую разноголосицу. Все эти хороводы и танцы вызывали в ней лишь гадливость со злобой. Почему она не может насладиться хотя бы этими последними праздничными минутами? Она попробовала вновь сосредоточиться на музыке. Но ей казалось, что музыканты играют про то, как ловко провел ее муж и как похоронит теперь заживо в своем замке, где вместо любви царить будет ревность.
Когда Клодине пришлось остаться наедине с мужем, она из гордости не показала ни страха, ни неприязни. Она стояла посреди спальни прямо, в едва примятом платье.
– По взгляду вашему я вижу, что вас обучали, как горделивых негодниц.
– Сударь, гордыня есть грех, и я никогда…
– Молчать, женщина, когда я говорю! – крикнул он, и в воздухе свистнула плеть.