Буквально накануне Февральской революции Бонч-Бруевич внес предложение о выселении всех врачей-евреев (кроме военных) не только из прифронтовой полосы, но и из тылового района. Неясно, почему комиссия по рабочему вопросу занялась вдруг врачами-евреями. Похоже, это было следствием «энтузиазма» ее председателя. Предлагаемых мер, по случаю революции, не приняли, а Бонч-Бруевич впоследствии стал одним из «строителей» Красной армии и вполне благополучно служил под руководством Льва Троцкого и его заместителя Эфраима Склянского. Несомненно, карьере генерала Михаила Бонч-Бруевича при советской власти способствовало то, что его брат Владимир был видным большевиком, довольно близким к Ленину, и занимал весьма высокий пост управляющего делами советского правительства – Совета народных комиссаров в 1918–1920 годах, одновременно в декабре 1917 – марте 1918 года возглавляя Комитет по борьбе с погромами.
Насилия русской армии по отношению к галицийским евреям, этим «чужим жидам», намного превзошли по степени жестокости то, что пришлось претерпеть российским евреям. После вторжения русской армии в Галицию в августе 1914 года погромы – разной степени разрушительности и жестокости – состоялись в Бродах, Радзивиллове, Львове, Сокале и других городах и местечках. «Отличались» прежде всего казаки. После установления «нормального» оккупационного режима насилия, как правило, прекращались.
Образ евреев как предателей и шпионов прочно утвердился в сознании обывателей и в особенности военнослужащих. «Архетип» предательского удара в спину проявлялся в воспаленном и примитивном сознании в военное время по-разному. Чаще всего люди верили в выстрелы в спину, которые они якобы «слышали» или видели или о которых узнали из якобы достоверных источников. Иногда это было искреннее заблуждение, иногда просто выдумка, предлог для погрома и грабежа.
Поводом к началу погромов в Галиции в период Первой мировой войны служил, как правило, выстрел в российских военных, якобы произведенный еврейкой. В Бродах в казаков якобы стреляла девушка – дочь владельца гостиницы. Девушка и еще четверо евреев были убиты, часть города сожжена. Впоследствии выяснилось, что никто не стрелял и никто из казаков не был ни убит, ни ранен (о чем говорилось поначалу как о несомненном факте).
Во Львове в ответ на «выстрел еврейки из окна» были убиты 18 евреев и разграблен еврейский квартал. Подобные «выстрелы» послужили сигналом к началу погромов едва ли не в десятке других населенных пунктов. Член Государственной думы и организатор санитарного отряда, действовавшего в прифронтовой полосе, Игорь Демидов говорил писателю и этнографу Семену Рапопорту (С. А. Ан-скому), что в каждом городе некая еврейская девушка стреляет в русских, причем «выстрел еврейки» всегда раздается из окна того дома, в котором помещается лучший магазин в городе.
Описания еврейских местечек, через которые прошла русская армия во время Брусиловского прорыва весной и летом 1916 года, мало чем отличаются от погромных хроник 1919-го. В Бучаче еврею, солдату русской армии, пришлось наблюдать десятилетнего мальчика с переломанными руками, лежащего возле матери с разбитым черепом и отрубленными ногами, труп изнасилованной, а затем забитой до смерти женщины, мужчин с разбитыми головами и вытекшими глазами, удавленных и сожженных мертвецов.
Из местечка Монастыржиск, куда русская армия пришла во второй раз, бежали все евреи, кроме трех помешанных и одного парализованного. Последний, старик лет шестидесяти, владел несколькими имениями. Когда казаки в первый раз ворвались в Монастыржиск, они, заявив: «Ты жид, тебе при австрийцах разрешено было иметь землю, а при русских ты грызи землю», – заставили старика, подгоняя его ударами нагайки, ползать на четвереньках и рыть носом землю. На следующий день его разбил паралич.
Насилия сопровождались глумлением. В Бучаче были выброшены свитки Торы из 23 синагог. Всего же солдат-еврей подобрал в 15 разгромленных русскими войсками городах Галиции и Буковины четыре пуда свитков Торы. В Монастыржиске в одной синагоге устроили военный лазарет, а другую отвели для нечистот. Было разгромлено еврейское кладбище: разрыты могилы, разбиты мраморные памятники, а также уничтожена ограда, окружавшая братскую могилу немецких солдат-евреев.
Антисемитская пропаганда военного времени успешно формировала образ врага; насилия по отношению к еврейскому населению были фактически узаконены. Антиеврейское насилие стало обычной практикой для армии. «Модель» военных погромов эпохи Гражданской войны была опробована задолго до ее начала.
Распространенные в массах антисемитские настроения и официальная пропаганда подпитывали друг друга. Население искало ответственных за дороговизну, связанную с войной, и усматривало виноватых в евреях. Начальник Волынского жандармского управления А. Л. Юденич доносил в департамент полиции 8 мая 1915 года, что, по агентурным данным, среди населения Житомира «замечается крайнее озлобление против евреев», по слухам, «искусственно вздувающих цены на предметы первой необходимости». Среди населения велись разговоры о необходимости «посчитаться» с евреями, и «разговоры эти, под впечатлением последних официальных известий о шпионской и изменнической деятельности евреев и усиленного распространения, по-видимому, теми же евреями, в последние дни сенсационных слухов о неудачах наших войск, о недостатке у них оружия и огнестрельных припасов», могли вылиться, высказывал опасения высокопоставленный полицейский чин, «в открытый еврейский погром и вообще массовые беспорядки».
Донесение свидетельствовало о достаточно высокой эффективности антисемитской пропаганды: говоря о «последних официальных известиях» о еврейской измене, Юденич, несомненно, имел в виду сообщение о событиях в Кужах. Аналогичная, хотя и не столь драматичная информация поступила из Херсона. Херсонский губернатор информировал департамент о «повышении» антиеврейского настроения в мае 1915 года в связи с дороговизной продуктов, приписываемой спекулятивной деятельности евреев, и со слухами «о шпионской деятельности евреев на войне, как, например, в Шавельском районе» (то есть речь шла опять-таки о событиях в Кужах, и «слухи», о которых писал губернатор, несомненно, были вызваны официальными сообщениями).
Главный волынский жандарм приписывал распространение «слухов» о поражениях русской армии и нехватке оружия и боеприпасов евреям. Увы, это были не слухи. Как раз в описываемое время после Горлицкого прорыва шло мощное наступление германских и австро-венгерских войск, результатом которого стало отступление русской армии из Галиции с огромными потерями. Только пленными армия потеряла около 500 тысяч человек. А о нехватке боеприпасов, в особенности снарядов, в России не говорили разве что немые.
Тревожные донесения с мест побудили департамент полиции выпустить 21 мая 1915 года циркуляр о предотвращении погромов. В циркуляре констатировалось:
Одним из самых скандальных антисемитских документов стал циркуляр за подписью высокопоставленного чиновника департамента полиции К. Д. Кафафова от 9 января 1916 года, разосланный губернаторам, градоначальникам, начальникам областей и губернским жандармским управлениям. Приведем наиболее важную часть циркуляра:
Как показало позднейшее расследование, в основу циркуляра было положено сообщение из Ставки верховного главнокомандования от 26 ноября 1915 года, а инициаторами его были начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Михаил Алексеев и командующий Киевским военным округом генерал Владимир Троцкий. Сам Кафафов вроде бы возражал против рассылки циркуляра, но в конечном счете вынужден был подчиниться распоряжению своего непосредственного начальника – товарища министра внутренних дел Степана Белецкого. Кафафовский циркуляр интересен прежде всего тем, что демонстрирует уровень и метод мышления, свойственный российскому генералитету и определенной части бюрократии – веру в заговор, в злую волю, определяющую ход исторических событий.
Несколько лет спустя, уже после всероссийской катастрофы, один из лидеров кадетов Федор Родичев заметил:
Очевидная нелепость циркуляра проняла даже Владимира Пуришкевича, заявившего в Думе 12 февраля 1915 года: «Я ненавижу евреев, и мои взгляды на еврейский вопрос отнюдь не изменились, но из этого вовсе не следует, чтобы я указывал в настоящее время перстом и говорил, что в жиде все зло». «Измена» Пуришкевича возмутила некоторых его единомышленников. Волостной писарь Малинин из Вильно писал ему:
Письмо, датированное 5 августа 1915 года, было перехвачено цензурой и привлекло внимание самого директора департамента полиции.
Одно из основных занятий евреев – торговля – становилось все более опасным в условиях инфляции и дефицита товаров. Безличные рыночные силы требовали олицетворения. Убеждение в том, что евреи сознательно прячут товары, прочно укоренилось в массовом сознании.
7 мая 1916 года «на продовольственной почве» разразился погром в Красноярске. Громили преимущественно лавки и квартиры евреев.
После Февральской революции ситуация не только не улучшилась, но и стала довольно быстро ухудшаться.
Вместо заключения. 1917: на обломках империи
Революция, которую все как будто предвидели (особенно задним числом) случилась неожиданно и совсем не так, как это представляли современники, исходя из прошлого опыта. Еще в январе 1917 года Владимир Ленин, выступая на собрании социалистической молодежи в Цюрихе, сетовал, мол, «мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции». О том, что случилось в Петрограде в самом конце февраля 1917 года (в Европе уже шел март), будущий вождь большевистской революции узнал из газет. А случился солдатский бунт, легитимированный Государственной думой. Защитников у самодержавия не нашлось, и старый режим рухнул на удивление быстро. «Россия слиняла в три дня», – констатировал Василий Розанов.
До возвращения эмигрантов и ссыльных в руководящих органах революции, прежде всего в исполкоме Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, евреев было совсем немного, а точнее, всего один – социал-демократ Юрий Стеклов, настоящую фамилию которого – Нахамкес – с удовольствием обыгрывала пресса разных оттенков. Еврейское «отсутствие» с удовлетворением отметил Семен Дубнов. 17 марта он записал в дневнике: «Еврейство в этой революции не выдвигается, не бросается вперед – тактический шаг, урок 1905 года…».
На собрании еврейского клуба 11 марта 1917 года Максим Винавер призывал евреев к самообладанию, терпению и мужеству, предлагал не «соваться на почетные и видные места», а служить родине и революции, не бросаясь в глаза. Бундовец Ниренберг придерживался противоположных взглядов: «Пусть будут евреи сенаторы, офицеры и т. д. Если мы не возьмем всех прав сегодня, то не дадут их завтра». Скромности Винавера хватило ненадолго. Вскоре он, будто следуя рекомендации своего оппонента слева, принял назначение сенатором вместе с Оскаром Грузенбергом, членом IV Государственной думы врачом Эзекиелем Гуревичем и одесским присяжным поверенным Германом Блюменфельдом.
20 марта 1917 года Временным правительством был принят закон «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений». Им предусматривалось уравнение в правах всех граждан независимо от их вероисповедания или национальности. Это означало отмену Черты оседлости, ограничений на выбор профессии, на занятие военных и гражданских должностей. Тем самым «еврейский вопрос» в России, если понимать под ним только правовые ограничения, перестал существовать.
Вечером 22 марта 1917 года Семен Дубнов записал в дневнике:
Однако почувствовать довелось российским евреям нечто совсем иное. Тревожные симптомы Дубнов отметил в той же дневниковой записи:
«Отсутствие» евреев в российской политической элите 1917 года – элите преимущественно революционной – продолжалось недолго. Небольшое поначалу число евреев в различных органах власти объяснялось физическим отсутствием большинства известных революционных деятелей в столицах. Затем их количество начинает стремительно нарастать.
16 октября 1917 года историк и публицист Владимир Бурцев, которого никак нельзя заподозрить в антисемитизме, опубликовал в своей газете «Общее дело» список 159 эмигрантов, вернувшихся в Россию через Германию в «пломбированных вагонах». В этом списке по меньшей мере 99 евреев. В первой группе из 29 человек, приехавших вместе с Лениным, 17 были евреями. Очевидно, что среди политических эмигрантов, возвращавшихся в Россию менее экзотическими способами, евреев было также немало.