Маклаков призвал присяжных забыть о еврейском вопросе, обо всем, что было сказано обвинением «о еврейской нетерпимости, о грехах еврейских газет, о грехах их заступников», во имя правосудия. Еврейский вопрос оставался для него по-прежнему русским вопросом. Кроме судьбы Бейлиса – и в гораздо большей степени – Маклакова волновала репутация русского правосудия. Об этом он вполне откровенно говорил в заключительной части своей речи на суде: он предостерегал присяжных от того, чтобы они прислушивались к тем обвинениям в отношении еврейства, которые щедро расточал прокурор: в этом случае
Маклаков показал себя в этой речи, по мнению одного из присутствовавших в зале суда юристов, достойным учеником легендарного русского адвоката Федора Плевако, умевшего найти ключ к душам присяжных. Маклаков нашел ясные и понятные присяжным слова:
Бейлис был оправдан, а свое мнение о процессе и роли в нем Министерства юстиции Маклаков выразил в статьях, опубликованных в газете «Русские ведомости» и журнале «Русская мысль». Характерно название статьи Маклакова в «Русской мысли» – «Спасительное предостережение: Смысл дела Бейлиса». Редактор «Русской мысли» Петр Струве, по воспоминаниям Маклакова, прочтя его статью, обнял его и расцеловал. В статье говорилось, что приговор присяжных спас доброе имя суда, едва не опороченного действиями высших судебных властей.
Статьи не были оставлены без внимания Министерством юстиции, и Маклаков, так же как редакторы «Русских ведомостей» и «Русской мысли», были преданы суду «за распространение в печати заведомо ложных и позорящих сведений о действиях правительственных лиц».
Уже во время Первой мировой войны Маклаков наряду с редакторами, опубликовавшими его статьи, был приговорен к трем месяцам тюремного заключения. Избавила их от «отсидки» Февральская революция. Любопытно, что по тем же мотивам был осужден еще раньше Маклакова Василий Шульгин, идейный антисемит, тем не менее выступивший на страницах своей газеты «Киевлянин» против судебных властей, стремившихся добиться осуждения Бейлиса по сфабрикованным уликам. Шульгин тоже избежал тюрьмы, но по другой причине: он отправился добровольцем на фронт, был ранен, и после этого сажать его было как-то неудобно.
Обратимся, однако, к тексту статьи Маклакова в «Русской мысли»; ее автора волнует прежде всего не «еврейский вопрос» или, более конкретно, «кровавый навет», а судьба русского правосудия. Маклаков писал:
Перечислив многочисленные нарушения в ходе следствия и суда и заявив, что прокуратура фактически вступила в союз с воровской шайкой (на самом деле убийцы Андрюши Ющинского остались ненайденными; процесс был «поставлен», очевидно, под давлением местных черносотенных организаций при попустительстве Министерства юстиции), Маклаков с горечью подводил неутешительный итог:
Поставленный таким образом процесс дискредитировал даже антисемитизм, и наиболее трезво мыслящие антисемиты «ужаснулись и стали за Бейлиса». Другое «здоровое» последствие процесса заключалось в том, что он
Далее он отчетливо показал, кто «поставил» этот процесс, чьи интересы, забыв о необходимости для государственной власти быть справедливой, она на самом деле выражала. С момента похорон Ющинского, когда черносотенцы разбрасывали прокламации, суть которых сводилась к двум словам «бей жидов!», и вплоть до окончания процесса власть находилась в добровольном плену у черносотенных организаций, подобных киевскому «Двуглавому Орлу». Маклаков напоминал:
В оправдательном приговоре Маклаков прежде всего видел доказательство отсутствия каких-либо улик против Бейлиса. Его не смущал и даже не очень интересовал невнятный ответ присяжных на первый вопрос, который можно было трактовать как признание существования ритуальных убийств у евреев. Председатель суда нарочито неясно сформулировал первый вопрос; но даже если сделать уступку и признать, что присяжные хотели утвердительно ответить на вопрос о ритуале, – подчеркивал Маклаков, – «раз Бейлис в их глазах невиновен, то ритуал, ими признанный, висит в воздухе». Мнение же присяжных о ритуале в отрыве от материалов дела значения не имеет; это значит лишь, что они верили одним экспертам больше, чем другим, «а в этом они не судьи, и их мнение по этому вопросу цены не имеет».
Много лет спустя, можно сказать – несколько эпох спустя, уже после Второй мировой войны и Холокоста, бывший секретарь недолговечного российского Учредительного собрания эсер Марк Вишняк перечитал давнюю статью Маклакова о деле Бейлиса и написал ему под свежим впечатлением:
Вишняк припомнил свою службу в качестве вольноопределяющегося, которую он проходил как раз в период дела Бейлиса в захолустном Егорьевске, и о том, с каким напряжением его сослуживцы следили за развитием судебного следствия. Вишняк «определенно ощущал» тогда, что его, как «своего еврея», сослуживцы к «изуверам» не относили. Но тем не менее он оставался под подозрением. Вишняк писал:
Опровержение «кровавого навета» играло для Маклакова, несомненно, второстепенную роль. Для него в деле Бейлиса «еврейский вопрос» опять был «русским вопросом». В заключение статьи о деле Бейлиса он писал:
Победу России Маклаков усматривал в том, что
«Воспитательную» роль дела Бейлиса поняли и власти. Для Маклакова, как уже говорилось выше, это обернулось приговором к трехмесячному заключению, поводом к которому послужили публикации статей, разъясняющие «смысл» происшедшего. Сорок лет спустя он вновь подчеркнул, что было для него главным в деле Бейлиса:
Через сорок лет после процесса речь Маклакова казалась «ниже предмета». Действительно, в отрыве от атмосферы процесса, хорошо чувствующейся не только по воспоминаниям очевидцев и участников, но и по самой стенограмме, речь Грузенберга, считавшего себя центральной фигурой защиты, кажется более отвечающей не только российскому, но фактически мировому масштабу дела. «Шумиха», поднятая европейской печатью, была отнюдь не беспочвенной. Однако совершенно очевидно, что речь Маклакова более адекватна месту и времени происходящего. Эта речь, если угодно, более человечна. Он защищает именно «немощного и примитивного» Менделя и тем самым делает для защиты еврейства (и русского суда!) больше, чем любые вдохновенные и возвышенные ораторы. Перечитайте сейчас свежими глазами речи защитников. Речь Маклакова остается единственной лишенной художественных излишеств и в то же время безусловно убедительной своей точностью, простотой и – там, где нужно, – выверенным психологизмом.
Значение речи Маклакова для российского еврейства определяется одним, но решающим моментом: достаточно представить, что Бейлис не был бы оправдан – чего бы стоили все блистательные рассуждения Грузенберга? Но дело закончилось так, как оно закончилось; решающую роль в этом, по-видимому, сыграло умение московского адвоката найти ключ к разуму и душам присяжных; заслуживает ли он упрека за то, что «вынес за скобки» взволновавший весь мир вопрос о ритуале?
Отношение Маклакова к еврейскому вопросу было, если можно так выразиться, классически-либеральным. Разумеется, он был сторонником еврейского равноправия. Однако это не был для него первоочередной вопрос. Если верить дневниковой записи Ариадны Тырковой, Маклаков даже заявлял в кругу единомышленников еще до начала мировой войны: «Я – отличный кадет. Я принимаю всю программу за исключением принудительного отчуждения земли, всеобщего избирательного права и равноправия евреев». Конечно, Маклаков иронизировал. Менее всего он мог считаться «отличным кадетом». В партии он занимал крайне правую позицию и всегда, по словам ее лидера Павла Милюкова, «был при особом мнении».
Он действительно был противником принудительного отчуждения частновладельческих земель и всеобщего избирательного права, полагая, что народ к нему еще не готов. Слова же о неприятии равноправия евреев следует понимать в том смысле, что Маклаков не считал необходимым ставить этот вопрос раньше других, более, по его мнению, насущных. Поэтому он воспротивился постановке вопроса о равноправии евреев в IV Думе, аргументируя это тем, что прежде надо ликвидировать неполноправие крестьянства.
Отклонение поправки о равноправии евреев вызвало бурную и негативную реакцию еврейской общественности; отголоски выступления Маклакова можно было услышать и весьма далеко от традиционно политически активных столиц. Любопытное агентурное донесение сохранилось в архиве Донского охранного отделения. На основании агентурных данных начальник местного розыскного пункта доносил 25 июня 1916 года директору департамента полиции, препровождая копии начальникам Петроградского и Московского охранных отделений, что «известные еврейские круги очень взволнованы по поводу отклонения поправки о еврейском равноправии во время чтения в Государственной Думе законопроекта о крестьянах».
В Ростове-на-Дону по инициативе нескольких местных кадетов еврейского происхождения на даче кадета Абрама Городисского, присяжного поверенного и одного из руководителей местной еврейской общины, было созвано собрание, на котором был поднят вопрос о еврейском равноправии. Было решено запросить кадетскую фракцию в Думе, намерена ли она поднять этот вопрос «во время осенней сессии Государственной Думы в связи с законопроектами о земской реформе и волостном земстве, или кадеты, главным образом русские интеллигенты, оставят вопрос этот открытым до окончания войны». Собрание постановило «обратиться к Центральному кадетскому Петроградскому комитету с просьбой поставить на разрешение этот вопрос в очередном комитетском собрании и о своем решении по этому вопросу довести до сведения провинциальных кадетских комитетов».
Более того, по данным полиции, местные политически активные евреи, как кадеты, так и принадлежащие к левым партиям, задумали создать блок, чтобы не допустить переизбрания Маклакова в следующую по счету Государственную думу: «Денежные средства для образования блока, для расходов по изданию литературы – брошюр и листков, утверждают Ростовские евреи, найдутся у них в избытке».
Однако претворить в жизнь свои планы «устранения» Маклакова ростовским еврейским деятелям не удалось хотя бы по той причине, что выборы в V Государственную думу не состоялись. Состоялась революция, в марте 1917 года, казалось, разрешившая еврейский вопрос в России – если под «еврейским вопросом» понимать только неполноправное положение евреев. Кто мог тогда, в атмосфере всеобщего ликования, представить, что вскоре «достижения» революции обернутся для российского еврейства чудовищными погромами, сопоставимыми с Хмельнитчиной и превзойденными по числу жертв лишь во время Холокоста.
В годы Первой мировой войны традиционный «филосемитизм» либералов подвергся новым испытаниям. Если значительная часть видных кадетов выступила в защиту гонимых, то некоторые члены партии отказались подписать даже составленное Леонидом Андреевым и Федором Сологубом в весьма осторожных выражениях «Воззвание к русскому обществу», призывавшее прекратить преследования евреев и уравнять их в правах с остальным населением в качестве «одного из условий государственного строительства». По разным мотивам отказались подписать воззвание Федор Кокошкин, Василий Маклаков, Александр Мануйлов, Михаил Челноков.
Неоднократно обсуждая еврейский вопрос на партийных форумах, кадеты отказывались признавать, что антисемитизм и традиции антиеврейского насилия глубоко укоренены в народных массах, обвиняя в разжигании антисемитских настроений исключительно правительство и даже германскую агентуру. Максим Винавер, сделавший обширный доклад по еврейскому вопросу на июньской (1915) конференции партии, задаваясь вопросом об источниках «огульного обвинения евреев в шпионаже», сослался на наблюдение одного из русских писателей, что наибольшее число доносов на евреев «имело место в том самом районе, в котором действовал полковник Мясоедов».
Следует пояснить, что доказательства вины полковника С. Н. Мясоедова, казненного по приговору военно-полевого суда за шпионаж в пользу Германии, были весьма неубедительными; он, скорее всего, сыграл роль толстовского Верещагина: толпе надо было предъявить труп виновного в поражениях. Проект резолюции по докладу ЦК снимал какую-либо ответственность с народа: «Наше дело – показать массам, что их хотят вновь обмануть, возбудив в них темные страсти…».
Делегат из Киева Евгений Шольп предупреждал, что «русскому освободительному движению грозит такое явление, какого еще не бывало: до сих пор широкие народные массы еще не были настроены юдофобски». Однако теперь источником юдофобства стала пятимиллионная русская армия, и Шольп опасался, что «не будет деревни, куда бы не была занесена эта зараза». Виктор Обнинский (Москва), повторяя традиционную формулу, что «юдофобство насаждается высшими властями и сознательно, и бессознательно», все же видел «некоторые утешительные симптомы того, что не всякий солдат, который вернется в деревню, будет сеять антисемитизм, – и можно надеяться на более светлое будущее по окончании войны».
Член Думы Мартин Ичас (Ковно) вынес, однако, другое впечатление: «В вагонах только и слышны антисемитские разговоры – от дам, офицеров и т. д.» В вагоне Ичас слышал разговор двух офицеров, «из которых один прямо высказывался за разрешение еврейского вопроса по турецкому способу» – то есть путем резни, которую осуществили турки в отношении армян.
Диссонансом прозвучало выступление Василия Маклакова. Соглашаясь, что антисемитизм «поддерживается распоряжениями властей», он довольно прозрачно намекал на то, что власти откликаются на настроения снизу, предлагая представить «положение этих самых властей в тех случаях, когда те, которые идут на смерть, которых убивают, верят в шпионство и предательство евреев. Тогда сама власть вынуждена прибегнуть к такой мере».
Маклаков возражал против «теории заговора»: «В резолюции говорится, что защитники старины изобрели шпиономанию, как выполнение плана, задуманного обскурантами». Побывав на фронте, Маклаков свидетельствовал, что антисемитизм в армии колоссальный. «Там говорят, что если не все евреи – шпионы, то все шпионы – евреи, и что они не могут не быть нашими врагами». Вполне логичные рассуждения Маклакова о том, что при настоящих условиях «у него не хватило бы духу» обвинять евреев в отсутствии патриотизма, а также замечание, что «австрийские евреи имеют гражданский долг помогать своей армии», были прерваны криками протеста.