Конституционно-демократическая партия (именовавшаяся обычно, по заглавным буквам названия, партией кадетов) – наиболее влиятельная и долговечная партия российских либералов, среди ее противников справа традиционно считалась «еврейской». Партия последовательно выступала за еврейское равноправие. В первом пункте ее программы говорилось:
В партию кадетов входило немало евреев, а в числе ее лидеров был адвокат Максим Винавер, одновременно входивший в руководство ряда еврейских организаций. Положения о том, что «все российские граждане, без различия пола, вероисповедания и национальности, равны перед законом», содержались в программах маловлиятельных Партии демократических реформ и Партии мирного обновления. Партия правых либералов, «Союз 17 октября», ввиду антисемитских настроений, свойственных многим ее членам, ограничилась на своем втором съезде в мае 1907 года резолюцией, предлагавшей поэтапное решение еврейского вопроса. В программу партии соответствующий пункт включен не был.
В то же время в отношении к еврейскому вопросу русские либералы далеко не всегда и не во всем были едины; достаточно вспомнить период между Первой русской революцией и мировой войной, когда отчетливо проявилось нарастание интеллигентского антисемитизма. Началось, как водится, с дискуссий о способности/неспособности понять культуру «другого» (или иначе – другую культуру). Корней Чуковский в статье «Евреи и русская литература» (1908) декларировал:
В общем, евреи не способны понять Достоевского, потому что сформировались на иной национальной почве. Текст полукровки Чуковского выглядит как перевертыш писаний его близкого друга со времен одесской юности сиониста Владимира Жаботинского, призывавшего евреев заниматься своими делами и не тратить силы на то, что в конечном счете обернется против них. Статья Чуковского по стилю – совершенный фельетон, в нем он славит современных (и не слишком) еврейских писателей, в частности очень популярного в то время Шолома Аша, сетуя лишь на чудовищное качество перевода одной из его пьес, в стиле «Ах ты гой еси, добрый молодец / Разудалый Реб-Хонон».
В общем, всяк сверчок знай свой шесток. Согласно Чуковскому:
Полемика развернулась вполне серьезная, но суть дела, на мой взгляд, лучше всего схватила блистательная Тэффи:
Новый тур полемике задал опять литературный скандал, так называемый чириковский инцидент. При обсуждении на частной квартире в Петербурге 18 февраля 1909 года русского перевода пьесы все того же Шолома Аша Евгений Чириков, очень популярный в то время писатель, заметил, что критики хвалят бытописательскую пьесу Аша и в то же время ругают за бытописательство его самого. В ответ критик, по национальности еврей, заметил, что Чириков, не знакомый с еврейской традицией, «не в состоянии понять, как в обычном быту еврейской семьи отражается высокий трагизм».
Чириков возмутился и заявил, что, значит, и евреям недоступно понимание быта русских, следовательно, не критикам-евреям оценивать его пьесы. Чириков был автором пьесы «Евреи» (1904), написанной под впечатлением Кишиневского погрома и запрещенной в России цензурой. Пьеса была поставлена на многих сценах мира, а после падения цензурных ограничений в ходе революции 1905–1907 годов с большим успехом и в России, ее издание разошлось массовым тиражом. По случаю спора на частной квартире разразился скандал, перекочевавший на страницы прессы.
В дело вступила «тяжелая артиллерия». Петр Струве в статье «Интеллигенция и национальное лицо» противопоставил немцев, которые, оплодотворяя русскую культуру, без остатка в ней растворяются, евреям, играющим в русской культуре роль, несопоставимую с другими «инородцами», «оставаясь евреями». Струве призвал русскую интеллигенцию не «обесцвечивать» себя в российскую и, не стесняясь духовных притяжений и отталкиваний, продемонстрировать свое национальное лицо. Он отделял «духовные притяжения и отталкивания» от политической стороны еврейского вопроса, подчеркивая, что государственная справедливость требует «национального безразличия».
Павел Милюков в статье «Национализм против национализма», полемизируя со Струве, предостерегал: «аполитизм нашего интеллигента последней формации непосредственно ведет его по наклонной плоскости эстетического национализма, быстро вырождающегося в настоящий племенной шовинизм». Владимир Жаботинский указал на развивающийся в среде русской интеллигенции «асемитизм», то есть «безукоризненно корректное по форме желание обходиться в своем кругу без нелюбимого элемента»; он счел «асемитизм» предтечей антисемитизма и одной из форм «жидоморства».
Рационалист Милюков полагал, что идет спор о том, «откуда ведьмы – из русского Новгорода или из жидовского Киева». Иронизируя, он утверждал, что человеку, не верящему в ведьм, затруднительно принимать участие в такого рода полемике. Жизнь, однако, вскоре показала, что среди его высокообразованных однопартийцев оказалось немало людей, допускающих существование нечистой силы.
Два года спустя после бурного 1909-го, когда на страницах печати кипели страсти в связи с «чириковским инцидентом», кадеты поставили в Государственной думе 3-го созыва вопрос об уравнении евреев в правах. Для начала – в праве передвижения. Докладчиком по этому вопросу выступил известный адвокат, один из лучших ораторов России начала XX века Василий Маклаков.
В Маклакове каким-то образом сочетались западник со славянофилом; по его собственному признанию, месяц, проведенный во Франции в 1889 году, остался лучшим в его жизни, а западноевропейское политическое устройство стало если не идеалом, то ориентиром в его политической деятельности. Со второй половины 1890-х годов Маклаков ежегодно ездил во Францию отдохнуть и, позволю себе предположить, подышать воздухом свободы. В 1908 году он увлекся славянским движением, принял участие в деятельности различных славянских обществ и комитетов; несомненно, толчком к этому послужили события на Балканах, в частности аннексия Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. Славянофильство Маклакова позднее нашло даже внешнее выражение – он отрастил бороду, стал носить одежду и шапку в «русском стиле».
В одной из своих публичных лекций того времени, читанной в Обществе славянской культуры, Маклаков сформулировал свое понимание национализма. Отвечая на возражения неназванных оппонентов слева о несвоевременности увлечения славянским вопросом, когда «мы сами живем в атмосфере произвола, жестокости и разорения», а также на их опасения, что национализм, проповедуемый сторонниками славянского единства, «был всегда отводом от необходимых реформ», он сказал:
На этих словах речь Маклакова была прервана продолжительными аплодисментами и приставом, который после следующей, вполне безобидной фразы оратора на всякий случай прекратил собрание. В той части своей речи, которая осталась непроизнесенной, Маклаков намеревался подчеркнуть, что славянское национальное возрождение должно происходить «во имя идеи свободы и равенства, а не насилия и порабощения». Он указывал, что прогрессивная внешняя политика «непременно сочетается и с прогрессивной политикой внутренней».
Прежде всего с позиций защиты интересов российской государственности Маклаков выступал в III Думе и за отмену Черты еврейской оседлости. Бюрократическая формулировка вопроса, по которому он выступил с речью 9 февраля 1911 года, звучала следующим образом:
Маклаков совершенно справедливо определил значение внесенного законопроекта: «впервые еврейский вопрос был поставлен на очередь не в виде поправки к другому закону, а самостоятельно, как назревшая государственная проблема, как признание ненормальности еврейского вопроса в России». Он также справедливо указал, что закон о Черте еврейской оседлости противоречит началам Манифеста 17 октября 1905 года, в котором России обещан правовой порядок, а следовательно, он должен быть пересмотрен.
Маклаков, говоря об антисемитизме, выделил, ссылаясь на материалы обсуждения еврейского вопроса в Комитете министров, две его разновидности: общественно-расовую и государственную. Отказываясь обсуждать вопрос об общественно-расовом или бытовом антисемитизме, Маклаков говорил, обращаясь к российским парламентариям: «мы должны здесь решить… насколько это чувство антисемитизма имеет право проявляться в государственном управлении». Для него, собственно, проблемы здесь не было: признавая право каждого «отворачиваться от статуй Антокольского и закрывать уши от музыки Рубинштейна», то есть право отдельного человека быть антисемитом, Маклаков подчеркивал, что «государство не имеет права им быть; ибо у государства есть свой долг, есть свои обязанности перед подданными, ибо государство может быть только правовым явлением».
Эта идея – несовместимости правового порядка и гарантий прав личности с ограничениями определенной категории граждан Российской империи в свободе передвижения и права выбора местожительства – красной нитью проходит через всю речь Маклакова. Если власть уступает предрассудкам, в данном конкретном случае – «общественно-расовому антисемитизму», это свидетельствует о неверии самой власти в силу государственности, приводит к подрыву государственности. Одной из проблем, которая волновала на протяжении всей юридической и общественно-политической деятельности Маклакова этого, по определению историка Михаила Карповича, «рыцаря законности», была проблема сочетания прав и интересов личности с правами государства. Маклаков отчетливо видел эту антиномию в демократии: права личности должны быть ограждены законом; в то же время гарантом законности может быть только государство. Государство обязано быть справедливым ко всем, а не создавать, к примеру,
Завершая свою речь, Маклаков напомнил фразу аббата Сийеса: те, «которые не умеют быть справедливыми, не могут быть свободными».
Для Маклакова «еврейский вопрос» был русским вопросом. Кроме существа вопроса, немаловажное значение имеет характер аргументации Маклакова. Дело в том, что кроме традиционных и вполне понятных аргументов в пользу отмены Черты оседлости (ее бессмысленность с экономической и вредность с правовой точки зрения, бедственное положение еврейского населения в Черте, явное противоречие между обязанностями еврейского населения по отношению к российскому государству и его правами и т. д.) он прибег к таким неожиданным доводам, как, например, то, что отмена Черты даст юдофобам «моральное право быть антисемитами».
Маклаков пояснял: несправедливая государственная политика сделала государство виноватым перед каждым отдельным евреем. При действующих несправедливых законах антисемитизм,
Столь оригинальная аргументация даже побудила советского историка Арона Авреха счесть Маклакова едва ли не защитником антисемитизма. Дело, однако, в том, что Маклаков и в юриспруденции, и в политике был прагматиком. Для него важно было не только провозгласить те или иные постулаты, которые он считал правильными, но и добиться конкретного результата – оправдания своего подзащитного, если речь шла о судебном процессе, или проведения того или иного законопроекта, если дело происходило в Государственной думе. Стремясь добиться результата, Маклаков пытался понять точку зрения противоположной стороны, как бы встать на сторону противника, найти возможные точки соприкосновения, компромисса. Политика действительно была для него искусством возможного.
Стремясь получить поддержку большинства Думы, настроенного откровенно антисемитски или, во всяком случае, весьма настороженно по отношению к евреям и не собиравшегося «пятнать» свою репутацию голосованием в поддержку отмены Черты оседлости, Маклаков в присущей ему манере пытался подтолкнуть антисемитов проголосовать за ее отмену, да еще так, чтобы они сами этого не заметили. Отсюда и аргументы, объясняющие антисемитам, что объявлять евреям бойкот при существовании Черты оседлости – непорядочно, а вот после ее отмены – вроде как уже и не стыдно.
Впрочем, думские антисемиты совершенно не чувствовали дискомфорта от того, что «топтались по лежачему». Выступавший вслед за Маклаковым крайне правый Николай Марков 2-й напомнил о своей точке зрения на евреев «как на расу человеконенавистническую, расу преступную». Марков, которого в числе прочих Маклаков пытался убедить в полезности для антисемитов Черты оседлости, заверял:
Черту оседлости III Дума, избранная по столыпинскому закону от 3 июня 1907 года, разумеется, не отменила. Отменилась она ходом вещей уже во время Первой мировой войны.
Что же касается антисемитов – думских и внедумских, – то Маклаков взял своеобразный реванш два года спустя, когда ему довелось продемонстрировать качества адвоката уже не в переносном, а в прямом смысле – во время процесса Бейлиса.
Напомню, что приказчика кирпичного завода Зайцева в Киеве Менделя Бейлиса обвинили в убийстве христианского мальчика Андрея Ющинского с ритуальными целями. Защищали его звезды русской адвокатуры Оскар Грузенберг, Александр Зарудный, Николай Карабчевский и Василий Маклаков. По общему мнению, решающую роль в оправдании Бейлиса сыграла речь Маклакова.
В центре внимания российской и мировой (а процесс вызвал всемирный интерес) общественности была проблема ритуального убийства, в котором обвинялся Мендель Бейлис, а по сути – все еврейство. Дебаты экспертов в основном были посвящены проблеме употребления евреями крови в ритуальных целях и тому подобным сюжетам.
Речь коллеги Маклакова Оскара Грузенберга была направлена прежде всего на защиту еврейства и адресована «городу и миру». Прямо противоположной тактики придерживался Маклаков. «Нам говорят, господа присяжные заседатели, – обратился он к «темным», как принято было считать, присяжным, – что на этот процесс глядит весь мир, а мне хотелось бы забыть про это, хотелось бы, чтобы никто на это не глядел, и говорить только с вами, господа присяжные заседатели!» Маклаков умело свел дело с высот историко-философских дискуссий на почву конкретного уголовного дела. Кроме подробного юридического анализа, продемонстрировавшего шаткость улик, представленных обвинением, он нашел убедительные, психологически точные слова, адресованные данному составу присяжных.