Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия: читать начало книги онлайн

Всё, что касается инновационного уровня — будет подчинено задаче продвижения информации, превращения ее в духовно, социально и политически значимый продукт.

Центр практической информации решает практические вопросы тиражирования знаний о русском народе в информационное пространство. В сферу его внимания должны входить: наука, образование, государственные учреждения соответствующего профиля. Главной задачей этого инновационного центра является подготовка информации для потребителя.

Центр прикладной информации должен работать на организацию презентаций информации о русском народе: на юбилейных и тематических выставках в России и за рубежом, сотрудничество с музеями, библиотеками, крупными книжными магазинами и т. д. Центр специальной информации должен служить информационным трамплином для той части фундаментальной и медиаинформации, которую мы отнесли к цивилизационному опыту. Речь идет о проблемах адаптации других народов в русскую культуру, как в прошлом, так и сегодня. В объективности такой информации заинтересованы как правоохранительные структуры и государственные органы, так и тиражирующая ее медиасфера, поскольку для всех цивилизационный опыт особенно актуален. Сегодня акцент внимания государства должен сместиться с цивилизационного пояса российского пограничья на цивилизационное ядро, поскольку в центре сегодня происходят главные события, касающиеся восстановления этнического бытия русского народа.

Важнейшей практической задачей Института русского народа будет создание и поддержание в Москве и в малых городах центральной России центров русской культуры, которые будут являться опорными точками практического приобщения русских к своей культуре. Очевидно, что специалистов для этих центров необходимо будет готовить специально в педагогических вузах, на основе программ, подготовленных в Институте русского народа.

Глава четвертая. Антропология советской национальной идеи и современное отношение к ней

Современная эпоха, тяготеющая к постмодерну, опирается на информационную сферу, помогающую искусственному рождению и существованию реальности в ее историческом, человеческом измерении. Впрочем, даже понятие «рождение» в применении к этому конструированию будет неуместным, неверным, потому что с помощью информационных технологий, как из кусков мозаики, политиками, учеными, деятелями культуры и особенно профессионалами, работающими в медиапространстве, неустанно строятся все новые и новые картины настоящего. Процесс этот технологический, а не естественный, традиционный, проходящий по образу естественного воспроизводства всей совокупности общества, всего народа в его этническом, политическом, социальном, культурном и духовно‐религиозном бытии. В эпоху господства модерна уже можно было говорить о некоторой доле искусственности и рукотворности создания нового мира (только часть мира бытия — часть общества, часть культуры и т. д. — продолжала воспроизводиться во всей традиционной полноте), но эта рукотворность носила все же фундаментальный и долговременный характер, она давала людям возможность подолгу трудиться в границах существования того или иного культурного и исторического стиля (от 50 до 100 лет). Тогда появилось разделение на культуру народную и профессиональную, «высокую»; на общество «народа» и не относящих себя к нему социальных групп; на атеистов и верующих и т. д. Это не значит, что та часть бытия имперской России, которая занята модерном, вся была атеистичной, беспочвенной и оторванной от народных корней. Всё было гораздо сложнее. И в XVIII, и в XIX в. за модерн (как мировоззрение) боролись разные силы, и православных, церковных людей с одной из сторон было немало. Не случайно к середине XIX столетия в архитектуре зазвучало понятие «русский модерн», в философию пришли славянофилы, от лица государственной власти было произнесено: «самодержавие, православие, народность». Модерн был необходим России не только для того, чтобы разговаривать со светской Европой на одном языке, но и для понимания католическим и протестантским Западом языка Православия. Для России это была в определенной степени церковная, апостольская миссия. Но, переходя к модерну, Россия, несомненно, подвергала себя опасности шагнуть в перспективе и дальше, вместе со всем Западом, к постмодерну, а это было уже абсолютно деструктивное мировоззрение. Скольжение по краю пропасти было оправдано лишь тем, что язык модерна становился общим языком, на котором могли общаться все жители Земли. Но и постмодерн претендует на то же самое.

Постмодерн предполагает, что каждый день мир соприкасается с чем‐то новым и что современного человека ежечасно, ежеминутно (скорость нарастает) должна сопровождать эта мелькающая череда глобальных событий. Основу этих технологий составляет понятие «информация», так что все относящееся к информации сегодня — это бытие, а мир вне информации — небытие. Но события были бы одним сплошным хаосом, если бы в «естественность» и бессмысленность мелькания происходящего не вмешивались медиатехнологи. Они делают настоящее, близкое и дальнее прошлое источником информации, оформленной и преподнесенной по закону жанра постмодерна: иронично, с ориентацией на публичность, нескучность и антитрадиционность, за которой стоит позиция культурной и духовной агрессии, направленной против человека, традиции и даже самой жизни. Политический новостной ряд ориентирован на формирование рейтинговой шкалы оценок у народа по отношению к политикам, поэтому здесь все определяет величина и интенсивность числа присутствия политических деятелей на экране и в целом в средствах массовой информации. Мир культуры обрушивает на массового зрителя и читателя свой калейдоскоп фактов и их интерпретаций, который более пестр, разнообразен, чем политический, но также весь состоит из «количества» информации. Здесь нет иерархии, так что нередко игровое шоу соседствует с серьезной, классической программой, любой текст, любое произведение может разорвать неожиданное вторжение рекламы. Ни православная традиция, ни русский модерн не занимают в этом культурном пространстве какого‐го особенного почетного места. Их присутствие единично и невлиятельно. Большую часть «количества» информации и, соответственно, времени занимает мелькающий культурный произвол, отклонения от нравственных и традиционных культурных норм, которые облекаются в «эфирные проекты» и лишь формально отличаются друг от друга.

В информационном поле сегодня господствует агрессивный постмодерн. Исходя из этого, современные читатели и зрители должны понять, что традиционные ценности сегодня неконкурентноспособны, у них небольшая инвестиционная привлекательность (а сегодня для государства это главный критерий для финансирования научных, культурных и образовательных проектов). Этот подход заставляет современных деятелей, работающих в самых разных областях познания и практики, пользоваться обязательным языком «агрессивного постмодерна», его возможностями эффективной обработки информации, и особенно формой ее подачи — через шоу, игру, с непременной иронией, демонстрирующей личную отстраненность человека, независимо от того, в политике вы трудитесь или в культуре.

Сегодня, как нам кажется, самым перспективным историческим лицом для постмодернистов, работающих в информационной сфере, является И. В. Сталин, в силу чего его образ подвергается с их стороны самой изощренной демифологизации, чтобы вызвать симметричный ответ со стороны русских патриотов‐сталинистов. Либералы, люто ненавидящие Сталина, не действуют, в данном случае, по своему обычному сценарию — погружения в информационный вакуум того, кого они хотят забыть. Они пишут и снимают сюжеты о Сталине, много спорят, встречаются на телевидении и радио с самыми разными почитателями памяти Сталина, словом — нарочито провоцируют специалистов на самую широкую дискуссию, и вполне очевидно, именно они заинтересованы в поддержке народного интереса к сталинизму. Они очень хотят, чтобы русская национальная идея и образ Сталина нашли друг друга. В этом случае нужно, чтобы Россия и русский народ в глазах «мирового сообщества» обрели законный статус «гнезда тоталитаризма». Но возникает вопрос: зачем многочисленные русские патриотические силы, из числа тех, кто симпатизирует Сталину, участвуют в этой провокации, что заставляет их «играть на вражеском поле постмодерна», что заставляет их относиться к Сталину с любовью, восторженностью, благоговением и надеждой? Непросто однозначно ответить на эти вопросы. Глава посвящена анализу этого направления общественной мысли, выяснению его состоятельности и возможной альтернативы ему.

В постановке проблемы мы опираемся на подходы, обозначенные в трудах А. С. Панарина. Важнейшее его положение касается оценки модерна как фундаментального европейского достижения, на котором сегодня стоит все здание общемировой культуры, экономики и нравственности. Модерн не только «обнулил» мировую культуру, предоставив всем, в том числе нехристианским традициям, начать двигаться от одной всеми видимой точки, но и позволил сделать это не с чистого листа, а с высоты достижений европейской (западнохристианской) и, конечно, предшествующей ей античной культуры. Для А. С. Панарина модерн является той сверхценностью, которую человечество должно сберечь, чтобы следовать далее в некоем общем, прогрессивном ритме глобализирующегося мира. Модерн позволяет сохранять образцы местных традиций, что не уничтожает культурного разнообразия и позволяет миру оставаться сложным и творчески прекрасным. У модерна, с точки зрения мыслителя, есть два врага: опасный и неопасный. Неопасный враг, с точки зрения Панарина, — это традиция, традиционность, толкающая общество в архаику. Опасным врагом является постмодерн. Агрессивный и умный, он действует как революционер, который хорошо финансируется, имеет обширные связи и самое главное — представляет себя в качестве «следующей — прогрессивной — ступени» исторического развития человечества.

Мы исходим из того, что имперская эпоха России (XVIII — начало XX вв.) должна считаться эпохой господства модерна, но при одновременном сосуществовании здесь и традиций. Советский Союз в качестве основного системообразующего механизма имел уже не модерн, а постмодерн. Вместе с тем и тогда продолжала иметь место, хотя и локально, традиционность, поскольку церковная и религиозная народная жизнь не умирала в самые трудные годы репрессий. Модерн всегда опирается на конкретные достижения традиционного периода, или компилирует уже созданные образцы модерна, как это было в имперскую эпоху России. Но самое главное — время модерна отмечено непрерывной текучестью и исторической длительностью существования стилей. «Сталинский модерн» не соответствует этим критериям. Он начался «вдруг», неожиданно и закончился вместе со смертью вождя. К тому же компиляция Сталина отличалась редкой эклектичностью, она создавалась хаотично, совершенно в духе постмодерна: здесь была и ирония, и публичность, культурная и духовная агрессия. Не было только видимого отказа от первенства постмодернистской большевистской идеологии, которой гордились, которую выставляли напоказ, которая объявлялась в конституции «рабоче‐крестьянской», «советской», «народной», «марксистско‐ленинско‐сталинской». При Сталине был создан лишь «фасад модерна», за стенами которого не было искомого «городского пространства» с его свободно развивающимся социумом, культурой и религиозной свободой традиции. Сталинский «город» состоял из репрессивной антинародной (антирусской), антицерковной власти, насильственного, принудительного (идеологически или оружием) труда, советского атеистического праздника, государственной идеологии, которая старалась регламентировать каждый шаг человека во всех областях жизни. Власть не гнушалась, а считала своим долгом заглянуть своим строгим оком не только в семью, но даже в ум, душу и сердце каждого человека. Неслучайно партия была объявлена «умом, честью и совестью нашей эпохи». Вместо Божьей, естественной, врожденной совести предлагалось иметь приобретенную, сформированную «социалистическую совесть». Человека‐личности в его христианском понимании в этом «городе» просто не предполагалось. Лишь «единицы», близкие к партии‐совести, к вождю, главному гаранту свободы, получали право на «достойное существование». Все остальные должны были или перевоспитываться, или уничтожаться.

О характерных чертах сталинской эпохи, которая сформировала самое понятие «советскости», подробнее мы будем говорить ниже. Здесь отметим главное: над русским народом, как и над другими народами СССР, совершался страшный советский эксперимент, суть которого сводилась к уничтожению религиозной, духовной основы народа, насильственному и обманному подчинению этнической силы народа задачам коммунистического строительства, духовной утопии. К чести народа, он выдержал это испытание и в массе своей остался верен и православной вере, и исторической России, и памяти предков, и своей великой истории, хотя и заплатил за это огромную цену. Но к глубокому сожалению, в 1990‐е годы, с падением советского строя, советский эксперимент над народом не ушел в прошлое, поскольку вместе со свободой исповедовать веру ему не было возвращено право на полнокровную жизнь в рамках родной русской православной традиции. Ни политика, ни экономика, ни культура в России не повернулись лицом к русскому народу, не сделались зеркалом его традиционной жизни. Чтобы реализовывать свое право на церковную жизнь, русскому человеку сегодня нужно преодолеть множество барьеров: постараться остаться верующим в атеистической — светской — школе, в атеистическом вузе, суметь не увлечься тотально разрушительной массовой антикультурой, присутствующей сегодня на телеэкранах, нужно избежать множества «дворовых» опасностей (наркотики, неизбежность ранних интимных связей, агрессия) и немало других препятствий. Конечно, в этих условиях весь народ не может пройти эти препятствия, это доступно лишь части его, основная же масса в большей или в меньшей степени как будто свободно выбирает для себя безрелигиозный, безцерковный путь. Как заметил один известный московский священник, идеология безбожия коммунистов сегодня сменилась сатанинской идеологией вседозволенности, и обычный человек буквально окружен этой силой и подчинен ей.

В этих условиях о церковной свободе можно говорить лишь как об условной свободе. А ведь речь идет о свободе не какой‐то отдельной группы из числа многочисленных меньшинств, речь идет о праве этнического большинства на свою историю, культуру, религию и, наконец, на свою этничность. До сих пор русский народ лишен в полной мере своего права быть русским православным в своей стране! Советская власть долго и тщательно изымала у представителей русской этничности самый ее стержень — православие — и добилась больших успехов. Сегодня многие русские даже не понимают, что с ними происходит: почему они с равнодушием или цинизмом относятся к своей традиции, семье, родителям, женщине, почему им все равно, как и где жить, как зарабатывать деньги. Этническое равнодушие, нравственная и духовная апатия обрушились на народ, оторванный от религиозных корней, но увидеть лицо этой болезни, обозначить ее как «политическую» и «общественную» проблему для страны чрезвычайно сложно. Нельзя провести социологический опрос и в цифрах выяснить, почему патриотизм многих ограничивается только спортом и эстрадой — сферами, где умеют «зажигать» публику, а там, где зрелища отсутствуют, там нет почвы для патриотизма[577]. Сегодня проблема русских — это не сфера общественной активности скинхедов, русских фашистов и националистов, а глубинная проблема преодоления долговременного идеологического воздействия на русский народ атеизма и материализма.

Нынешние российские политики пока еще не могут решить для себя, каким путем им идти дальше. Но в любом случае это будут модели не традиционные, а сконструированные (по модернистским или постмодернистским лекалам), поскольку таковы возможности любого современного общества, в том числе российского. У России есть возможность выбрать одну из трех моделей развития.

а) Самая сложно реализуемая, но и самая жизненно необходимая модель будет выглядеть как обращение к опыту традиции одного из исторических периодов допетровской Руси. В этом случае будет создаваться один из вариантов «русского модерна». По сути, это будет похоже на то, что происходило в имперскую эпоху. Но есть и серьезные отличия. Во‐первых, это будет уже не империя, а национальная конфедерация. Во‐вторых, будет учтен тот опыт неоправданно долгого вхождения в пространство своей традиции, который мы имеем в эпохе российского XVIII в. Русский модерн будет складываться сразу как русский, а не европейский, и это исключит появление своего рода патологий, вызванных разобщенностью разных социальных слоев. Плюсом этого варианта будет то, что создавая вариант модерна, Россия сможет сохранить и традиционные корни, что позволит модерну быть жизненным и иметь свою традиционную почву.

Конечно, следует четко определиться с эпохой и политической личностью, ее определяющей, которые станут «первообразами» для данного варианта русского модерна. Этот вариант настолько серьезный, и даже на первый взгляд утопичный (с точки зрения современных практических шагов и перспектив реализации), что он даже и не рассматривается современными политиками. Тем не менее переход к этому варианту развития для России не сопряжен с революционными потрясениями, как показывает безреволюционный опыт вхождения традиционной допетровской России в Россию имперскую. В пользу этого варианта говорит один красноречивый факт: частично обращение к средневековой русской православной традиционности сегодня уже произошло в лице Русской Православной Церкви, вернувшей себе патриаршее достоинство. Поэтому дело за государством и обществом.

Для движения в этом направлении нужна особая личность, готовая самоотверженно и учиться, и учить народ русской православной традиции. Современная эпоха модерна требует от нас, чтобы мы избрали и прошлое, и историческую личность, на которую мы хотим ориентироваться. В качестве такой образцовой личности нам видится св. благ. князь Александр Невский, который в отличие от сегодняшнего претендента, И. В. Сталина, являет собой образец подлинного радетеля о народе, стране и Церкви. Подробнее на содержании этого проекта мы остановимся ниже.

б) Второй вариант может быть реализован как калька с уже исторически пройденного варианта «русского модерна» эпохи XIX — начала XX в. То есть за образец для модернистского творчества берется не традиционная эпоха, а эпоха модерна — вторичный материал. Нынешние реформаторы уже не раз демонстрировали свою приверженность петровскому модернистскому проекту, но что‐то им мешает начать полномасштабное продвижение в этом направлении. Может быть то, что сам имперский период не является безусловным эталоном, это было время «проб и ошибок», «добра и зла», как и любой проект модерна. Причем добро и зло так были переплетены, что даже сегодня трудно отделить одно от другого. Фигуры императоров тому примером. Великий преобразователь России до сих пор воспринимается абсолютным большинством историков как антиномичная фигура — созидатель и разрушитель. Также и Екатерина II, Павел I, Александр I и т. д. Нынешние «петербуржцы», реформирующие Россию, похоже, не определились с тем, какой этап XVIII — начала XX в. считать образцовым. Одно время наблюдалось особое внимание к личности Петра Великого, но именно этот период относится к самому противоречивому и сложному из всех. Это, очевидно, пока и останавливает реформаторов. Самым беспроигрышным для них временем, к тому же пользующимся особой симпатией либералов, является время правления Александра II. Но что‐то не устраивает и в этой эпохе нынешнего президента России, в связи с чем пока не наблюдается каких‐либо форсированных действий в этом направлении. К тому же для возвращения к православной империи, что особенно важно, будет нужен революционный прорыв, подобный тому, какой произошел в феврале 1917 г., когда Россия прощалась с эпохой «имперского модерна». Но современной власти, с ее приверженностью к эволюционизму, (да и обществу) не нужна революция, и это и является главной причиной того, что движение в этом направлении заморожено.

Причина падения интереса к этому варианту не только в том, что от страны потребуются революционные усилия, чтобы выйти к рубежам реализации этого проекта, но и в том, что это будет уже вариант не модерна, а постмодерна. Здесь будут реализованы все возможные либеральные чаяния: будут сведены на нет (локализованы или вытеснены на периферию) все сохранившиеся традиционалистские ресурсы. «Свобода выбора» приведет к господству у нас всего самого революционного, что есть на современном Западе. Обозначим это как вариант либерального постмодерна.

Движение в сторону создания постмодернистского общества не исчерпывается только революционным переходом к варианту либерального постмодерна, поскольку существует и консервативный вариант постмодерна. Перспективы у него сейчас самые благоприятные, поскольку либеральный постмодерн начал сдавать свои позиции. Он связан с образцовой советской эпохой и образцовой личностью этой эпохи — Сталиным. Чтобы направить страну и народ в сторону реализации этого проекта, не нужно будет совершать революцию, здесь возможен эволюционный путь. Это огромный плюс для России. Но уход в постмодерн, а именно это предполагает копирование модерном модерна, поставит крест как на самобытности (в том числе духовно‐религиозной), так и на политической самостоятельности России. На первом этапе реализации этого, возможно, не случится, страна будет отстаивать силой оружия свою самостоятельность. Но поскольку в основе проекта лежит постмодернизм, традиционализм будет жестко и, возможно, жестоко изгоняться, вытесняться и истребляться, а значит, в России исчезнет почвенность и само понятие «народ», исчезнет сама основа для существования национальной самостоятельности. Даже если Россия отстоит в войне свой суверенитет, она вскоре, в результате внутренней борьбы с традиционностью, растворится в глобальном экономическом и финансовом пространстве. Современных либералов не устраивает в этом варианта два пункта: 1. неосталинизм и 2. война России (на первом этапе) за свой суверенитет. Но, тем не менее, есть основания полагать, что именно в этом направлении сегодня движется политическая мысль современной правящей российской элиты, и поэтому остановимся на «первообразе» для третьей модели подробнее.

в) Информационные технологии сегодня позволяют отделить зерна от плевел, т. е. таким образом популяризировать прошлое, если говорить о виртуальном представлении проекта народу, что ни у кого не возникнет возражений по поводу «необходимости порядка», «важности спорта», «особой роли науки», «актуальности оборонного (патриотического) сознания». Если же говорить о содержательной стороне проекта, чисто технической, рабочей его части, то следует заметить, что инициаторы его, конечно, столкнутся с вещами, которые «не для широкого обсуждения», и прежде всего с тем, что сталинский опыт нельзя брать в его «отдельных, приемлемых сегодня деталях», он может быть использован только весь целиком. Когда же станем оценивать этот опыт с точки зрения его эффективности, то обязательно увидим, что вся сталинская система была построена на антинародном, антицерковном фундаменте и не была рассчитана «на века». Эта система работала на поддержание власти большевиков, а не на благо страны и народа. Опыт ленинско‐сталинского периода сегодня необходимо осмыслять в другом ключе, не то, что он «дал», а то, что он «взял» у народа и России. Нам необходимо понять: как выйти из той западни, в которую попали тогда народы России и прежде всего русский народ? Важно оценить и то, почему нас опять затягивают в советское пространство, насколько стихиен и рукотворен этот процесс? Обратимся к реалиям построения советской модели общества и страны в целом, ко времени 1920‐х —1940‐х годов.

Основные элементы советской национальной модели ленинско‐сталинского периода

Большевистская теоретическая нацеленность на социальное государство с самого начала была скорректирована «жизнью», в результате чего потребности сохранения власти любой ценой заставили большевиков приступить к созданию национального государства. Но социальность продолжала оставаться декларируемой программой, которая на бумаге (в планах и отчетах) была одной, а в действительности была другой.

Также национальное государство оказалось легче наложить на кальку прежнего имперского государства, где действовал по‐своему «пространственный» принцип деления страны. Но тогда это был территориальный принцип деления, объединяющей духовной силой которого было православие, в советский же период все пространство было разбито на этнические анклавы, имеющие свой автономный статус. Этничность стала главным действующим лицом в советской модели, хотя это и не оговаривалось вслух и не было зафиксировано в конституции. Суть «красной империи» в том, что была создана псевдоимперия, не имеющая ничего общего с действительной империей. Создание ее не было теоретически продуманным действием, она возникла стихийно, неожиданно для самих большевиков, поскольку только национальные силы стали в период Гражданской войны реальным «административным ресурсом», который помог отстоять советскую власть на окраинах. «Теоретику» Ленину не один раз приходилось корректировать свою позицию, и «практик» Сталин (в ленинский период) не раз оказывался более правым в своих оценках действительности. Но и сам Сталин, уже без Ленина, не раз попадал в положение «теоретика», и не раз менял свою позицию на прямо противоположную. Гениальность этих коммунистических вождей не шла дальше того, чтобы ради сохранения власти уметь приспособиться к вызовам времени, к конкретным историческим обстоятельствам. Вожди готовы были платить за это какую угодно цену «народоуничтожения». Вот почему вся советская эпоха и состояла из небывалых для России потерь народонаселения, из лишений, горя, крови и слез. Подобная хаотичная, лихорадочная политика (как внутренняя, так и внешняя) вела к тому, что власть могла существовать, только опираясь на насилие и обман (мифы). На мифах, далеко ушедших от жизни, на мифах, где первообразом был «ложный первообраз» этих вождей, и строилось все здание советского государства и общества.

Ленинский период

При Ленине начал складываться тот базис советской идеологии и практики, который был достроен Сталиным, и в таком виде дожил уже до конца советской эпохи. У советской модели было несколько составляющих: большевики опирались на безрелигиозную этничность (народность), революционный «социалистический труд», советское образование, дающее материалистическое мировоззрение, науку и научное атеистическое и материалистическое мышление.

1. Советский патриотизм — явление сложное, неоднородное и разное на разных этапах советской власти. На первом, «ленинском», этапе (1917–1924 гг., даже фактически до 1927 г., года высылки Троцкого из страны) советская власть декларировалась как интернациональная, но в действительности она являлась этнически избирательной, поскольку в соответствии с ленинской национальной политикой, происходило нарочитое умаление прав этнического большинства — русских, чтобы, как думал Ленин, нацменьшинства не почувствовали себя чужими в советском обществе, словно они по‐прежнему живут с имперской России, где русские, по мысли вождя, угнетали малые народы. Антирусская направленность национальной политики большевиков проявилась на самом раннем этапе, еще в период революции 1917 г. А. И. Солженицын, тщательно изучивший документы периода Февральской и Октябрьской революций и настроения революционной большевистской элиты этой эпохи, называет их «антирусскими»[578]. Антирусский настрой верхушки большевиков продолжал сохраняться и после революции. В одной из последних статей 1922 г. Ленин настаивает на том, чтобы русские заняли позицию служения малым народам: «Поэтому интернационализм со стороны угнетающей или так называемой „великой“ нации (хотя великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически… лучше пересолить в сторону уступчивости и мягкости к национальным меньшинствам, чем недосолить»[579]. Ситуация, по мысли вождя, плачевная, революционных рабочих немного, и им не справиться с основной массой русского народа, который занимает «шовинистическую позицию» по отношению к малым народам: «Нет сомнения, что ничтожный процент советских и советизированных рабочих будет тонуть в этом море шовинистической великорусской швали, как муха в молоке»[580]. Ленинская точка зрения сводилась к тому, что у русских, в силу их «великодержавности», ведущего положения в Российской империи, особенно был развит синдром быть «держимордой». Основная мысль вождя такова: «В каждой нации есть также культура буржуазная (а в большинстве еще черносотенная и клерикальная) — притом не в виде только „элементов“, а в виде господствующей культуры. Поэтому „национальная культура“ вообще есть культура помещиков, попов, буржуазии»[581]. И чем меньше «интернациональный», «демократический» процент в национальной культуре, тем национальная культура более реакционна, тем более она требует революционного усмирения. Речь шла, главным образом, о насильственном разрушении многовековой связи русского народа с церковной, православной традицией, потому что здесь находился для большевиков корень русской национальной культуры. Но кроме конфессионального — важнейшего фактора национальной идентичности русских — в качестве врагов революции в русской «национальности» Лениным выделяются социальные — «культура помещиков и буржуазии», т. е. политическая культура отношения власти и народа. В отношении всех трех основных врагов (духовенства, помещиков и буржуазии) советской властью были предприняты самые жестокие меры, включая массовый террор. Физическому уничтожению или вытеснению за пределы страны подвергли служилые слои, буржуазию и духовенство[582]. Труднее оказалось стереть с лица земли духовенство (да и Церковь в целом), борьба с ним продолжалась весь советский период. Быстрее других были уничтожены «помещики» — дворянство — служилое сословие России (чиновничество, военные, землевладельцы), хотя часть из них вошла в советский аппарат в качестве военспецов. «Буржуазию», объявленную после революции врагом советской власти, реабилитировали в период НЭПа, для того, чтобы экономически поддержать советскую власть (хотя бы прокормить и научить ее торговать «по‐европейски»)[583]. Физическое уничтожение русской буржуазии, включая зажиточное крестьянство, проходило в 1930‐е годы.

Основой ленинской национальной политики стала борьба «с великорусским великодержавным шовинизмом». Еще до революции в трудах революционных демократов настойчиво проводилась мысль о России, превращенной «царизмом» в «тюрьму народов». Эта идея после революции вышла на первое место. В созданном с самого начала правления большевиков органе Наркомнаце РСФСР первенствовали в прошлом «угнетенные» народы. Возглавлял этот орган грузин И. В. Сталин, его заместителями были нерусские (латыш О. Я. Карклин и еврей Г. И. Бройдо), на чем (чтобы были нерусскими) Сталин сам настоял[584]. С 1917 г. большевики‐интернационалисты, по сути, занялись созданием принципиально новых административных структур управления, вместо территориальных образований — губерний и т. д. — появились национальные образования — союзные республики и автономии разного уровня.

Позиции Ленина и Сталина по национальному вопросу различались. Ленин смотрел на национальный вопрос абстрактно‐теоретически. Он считал, что нужно всем «ранее угнетенным народам» (т. е. всем, кроме русского) дать равное право союзного государства в рамках общего союза — конфедерации. Сталин же (с 1918 г.) видел процесс создания национального государства как многоступенчатый и постепенный[585]. Сначала одни получают права союзного государства, потом постепенно другие, переходя от разных уровней автономности, повышая свой статус. При этом дробность национального деления должна быть доведена до уровня национального сельсовета, чтобы внутри сплошных этнических массивов могли бы существовать хотя бы небольшие, национальные анклавы[586].

И Ленин, и Сталин были едины в одном: в отношении к русским. Русские виделись ими как уже «получившие свое» в дореволюционный период, и потому ныне они должны были, умаляя себя, заняться отдачей долгов малым народам. Все 1920‐е годы большевики методично разрушали ту великую многонациональную конструкцию, которая естественным образом существовала (как и возникла) в России в течение многих веков. Эта конструкция имела цивилизационную основу, поскольку народы России за счет православной духовности были объединены в единое культурно‐хозяйственное пространство[587]. В то же время политически (внешне и внутренне) конструкция была стянута имперскими территориальными скрепами. Восточный, православный характер империи указывал на то, что в ее политике доминировал не военный, а церковный интерес. Цивилизационное и имперское соотносились как форма и содержание того, чем была Россия в XVIII — начале XX в. Формой жизнедеятельности страны была цивилизационная деятельность, содержанием же ее была имперская деятельность по «сохранению истин веры»[588]. В российском имперском пространстве защищалась не только православная вера, но и другие традиционные вероисповедания. Причем защищались в той степени активности и в той мере, в какой они сами участвовали в цивилизационной деятельности державы. В этом случае путь к появлению радикального ислама, «борющегося с политическим режимом», тогда был напрочь закрыт, поскольку власть тогда не исповедовала атеистическую светскость, провоцирующую сегодня появление экстремистских форм в исламе.

[577] В «Дневниках» за 1936 г. М. М. Пришвин пишет: «Гибнет Испания, но испанский футбол процветает; недавно бригада испанских футболистов была в Москве торжественно встречена. Это ли не кутерьма!» — Пришвин М. М. Дневники. М.: Правда, 1990. С. 253.

[578] Солженицын А. И. Двести лет вместе. М.: Русский путь, 2002. С. 62.

[579] Ленин В. И. К вопросу о национальностях или об «автономизаци» // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45.

[580] Там же.

[581] Ленин В. И. Критические заметки по национальному вопросу // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 24. С. 117–150.

[582] В идеологических установках советских политологов по поводу «эксплоататорских классов», к которым, по официальным оценкам, принадлежало не менее 15 % русского населения предреволюционного времени (т. е. около 22 100 тыс. чел.), звучало одно слово — «уничтожение». — Глезерман Г. Е. Ликвидация эксплоататорских классов в СССР // О советском социалистическом обществе. Сб. ст. под ред. Ф. Константинова, М. Каммара, Г. Глезермана. М.: Политическая литература, 1949. С. 64–128.

[583] Ленин В. И. Речи на XI съезд РКП(б) // Ленин В. И. Полн. соб. соч. Т. 45.

[584] Чеботарева В. Г. Наркомнац РСФСР: свет и тени национальной политики. 1917–1924. М., 2003. С. 62.

[585] Сталин И. В. Политика советской власти по национальному вопросу в России (10 окт. 1920 г.) // Сталин И. В. О национальном вопросе. Сборник статей. М.: Центрполиграф, 2012. С. 84.

[586] Барсенков А. С., Вдовин А. И. История России. 1917–2009. Учебное пособие. М., 2010. С. 170.

[587] Кириченко О. В. Российское цивилизационное пограничье // Традиции и современность. Научный православный журнал. № 10. 2010. С. 34–75.

[588] Митрополит Иоанн (Снычев) так определяет характер деятельности православной империи: «Империей (от латинского imperium — власть) в христианском понимании принято называть государство, почитающее сохранение истин веры своей главной обязанностью; государство, объединяющее в себе различные культуры, народы и племена; спаянные в единый общественный организм вокруг некоторого державного ядра. Таким ядром являлся народ‐носитель державной идеи, народ‐защитник святынь и страж устоев государственного бытия, блюститель мировоззренческого единства, политической стабильности общества и экономической дееспособности страны». — Иоанн (Снычев), митрополит. Русь соборная. Очерки христианской государственности. СПб.: Царское дело, 1995. С. 91.