Мать давно чувствовала, что мужу хочется поговорить. Он не вставал с места, но то и дело переводил взгляд с сада на стол. Наконец он спросил:
— Почему ты накрыла только на двоих?
— Да просто так!
— Ты думаешь, он до двенадцати не приедет?
— Ничего я не думаю, — она немного помялась. — Ты разве знаешь, в котором часу приходят поезда?
— Я знаю, что есть утренний поезд.
— Ну что ж, если приедет, поставить еще тарелку недолго, — сказала она.
Отец больше ничего не сказал, и около двенадцати они сели за стол. Они ели молча, все время следя друг за другом.
Мать то и дело прислушивалась, но сдерживала себя и к балкону не подходила. Дверь была открыта, и теплый ветер порой доносил всякие звуки, в которых мать старалась разобраться. Если ей казалось, что скрипит калитка, она переставала жевать и слушала, затаив дыхание, затем, убедившись, что по дорожке никто не идет, опять принималась за еду.
Допив кофе, отец сейчас же поднялся наверх. И не успел он затворить за собой дверь спальни, как мать уже была на балконе. Она постояла там, потом спустилась в сад, дошла до дорожки, ведущей к калитке. Там она тоже постояла у самшита, не спуская глаз с калитки. Было начало второго, и Жюльен уже не мог прийти, разве что поезд опоздал. Следующий прибывал в пять вечера. Она это знала, и все же какая-то сила удерживала ее тут. Подождав немного, она вернулась на кухню, убрала со стола и уже опять была на своем посту.
На этот раз она прождала всего несколько минут. За калиткой показался Жюльен с чемоданом в руке. Мать сейчас же бросилась к нему. Он как будто не решался войти. Все же он осторожно открыл калитку и тихонько затворил ее за собой. Мать и сын встретились под большой грушей, ветви которой нависли над дорожкой. Мать долго не выпускала сына из объятий, потом чуть отодвинулась, чтобы лучше его рассмотреть.
— Ты похудел. И выглядишь утомленным.
Жюльен покосился в сторону дома.
— Папа лег? — спросил он.
— Да.
Казалось, у него на душе стало легче; он постарался улыбнуться.
— Что это ты приехал в такое неурочное время?
Жюльен криво усмехнулся.
— Я еще с ума не сошел, — сказал он. — Я предпочитаю поговорить сперва с тобой с глазу на глаз, и потому подождал, пока он пойдет отдыхать.
Мать покачала головой, как бы говоря «бедный мой сынок, как это тебе в голову пришло».
— Понимаешь, — продолжал Жюльен, — если ты думаешь, что отец сделает из этого трагедию, я лучше сразу смоюсь.
Мать подбоченилась и посмотрела на него, нахмурив брови.
— Ты уйдешь? Но, боже мой, куда?
Он пожал плечами.
— Не беспокойся, не пропаду.
Мать ничего не понимала. Она глубоко вздохнула.
— Скажи, пожалуйста, когда в последний раз отец тебя наказал или хотя бы отчитал как следует? — спросила она.
Жюльен как будто задумался.
— Он, конечно, не кричит. Но я предпочел бы, чтобы он изругал меня последними словами и больше об этом не поминал.
— Легко сказать, не поминал. А вот мне, наоборот, очень бы хотелось как следует об этом поговорить. То, что нам рассказал господин Мартен, не очень-то для тебя лестно.