ОПЯТА (роман-зеркало для массового чтения): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ганорратов лично поцеловал мину, которую подложили в чемодан доверчивого журналиста. Он лично застрелил знаменитого телеведущего, не пускавшего генерала на Поле Чудес.

Он же стоял за крушением вертолета, которое сбило противника с толку еще в те времена, когда противник разбирался с Долей и ему подобными. Организуя аварию, генерал не преследовал тогда никаких особенных целей и сам бы, найдись отчаянный дурак его спросить, не смог сформулировать логичное и внятное обоснование содеянному.

По всей стране он открыл детские спортивно-оздоровительные лагеря, где горнисты круглосуточно трубили: "Аты-быты, ганорраты". И, тоже лично, генерал дирижировал ночными факельными шествиями хищных орлят, двоившихся и троившихся после грибного компота. Стоя на трибуне, он даже самостоятельно отбивал ритм и подтягивал:

Он лично руководил переброской оружия на взбесившийся Кавказ. Туда же он гнал и декохт; его стараниями полевые командиры размножались, как в питательном бульоне. Некоторых из них ловили по восемь раз и стряпали победные репортажи; потом оказывалось, что все не так просто: пленные и расстрелянные продолжали реготать в эфире и минировать государственные транспортные сосуды. В руках федералов оказывались вымороченные третьи; третьи же, будучи расходным материалом, готовились в камикадзе.

Ганорратов собственными руками готовил грибные коктейли, которыми угощал трясущихся от ужаса олигархов; затем, по мере утроения, уничтожал оригинал и приличного близнеца; третьему же, капризному и вероломному, вручал леденцы продленного, как он выражался, дня и приказывал принимать их на благо дальнейшего подлого служения органам и системам.

Он наводнил государственные структуры доверенными людьми, заменив законопослушных героев двойниками-оборотнями. Эти перерожденцы мгновенно предались мздоимству, казнокрадству, шантажу, подкупу и прочему каннибализму.

Генерал был отцом многочисленных финансовых пирамид. Следуя правилам многоуровневого маркетинга, он понуждал подчиненных к безудержному размножению. К счастью, всегда находились низовые третьи-трёхины, которые вдруг начинали требовать деньги назад, и постройка разваливалась.

Он стоял за многочисленными террористическими событиями, приведшими в ужас мировую общественность - так ему было легче оправдывать свою кровожадную деятельность. Дошло до того, что после этих событий зажившийся на свете старец, советский акын, отец полицейских стихов, басен и гимнов, снова взялся за перо: "Видишь - красочные снимки поразвешаны в метро? То рекламные картинки похоронного бюро!"

Генерал питал слабость к поэзии и покровительствовал ей. Он и сам немного писал, о чем свидетельствовал плакат, подвешенный на стене прямо напротив генеральского рабочего стола - так, чтобы всегда находиться в поле удовлетворенного зрения. Патриотические стихотворения, сочиненные им по случаю двадцать третьего февраля, не уступали подземным глубиной и содержательностью: "У нас на всякого боинга - по цельному воину! Объявляется благодарность богатырям прямо перед строем законспирированных героев".

Ниже располагался рекламный плакат туристической фирмы, которой, через множество подставных лиц, владел Ганорратов. На плакате изображался серебряный "Боинг-747", к названию которого, в память о славной манхэттенской диверсии, генерал приписал букву "у".

Как и всякий тиран, притязающий на мировое господство, генерал Ганорратов был склонен к уродливой мистике. Рассуждения о троичности, спьяну оброненные на торжественном милицейском приеме, Зазор услышал именно из его уст. Выпив лишнее, Ганорратов пустился в странные и нелепые умопостроения, так и оставшиеся непонятными для большинства заскорузлых слушателей, и только Зазор, проходивший мимо и задержавшийся, сумел оценить опасность генеральского бреда.

"Бог создал человека по образу и подобию своему: он, она и дитё - единым в трех лицах, - так рассуждал раскрасневшийся генерал. - Ну, а страшного бегемота, которым он пугает? Те же самые рожи под новой шкурой. А мы еще круче бегемота, и мы тоже в трех лицах, хотя третий есть наша общая нелюбовь, и гибнет немедленно, как только проявит сущность".

Зазор не понимал, откуда генерал набрался этой науки. Осведомленность в Левиафане и триединстве не предусматривалась уставом. Желая докопаться до истины, Зазор подпоил правую руку генерала - свирепого и тощего капитана Парогонова. Лицом и повадками Парогонов напоминал зимнего волка. Морщась от язвенной боли, разыгравшейся после выпитого, Парогонов стал похваляться поимкой десяти отказников, не желавших платить родине по священным счетам. Все негодяи оправдывались нетрадиционной, по мнению капитана, религиозной ориентацией. Ганорратов допрашивал их лично; персонально топтал и валтузил, выслушивая в промежутках сбивчивые объяснения, изобиловавшие ссылками на Писание.

"Вот он где насосался", - неприязненно думал Зазор.

...Получив информацию о захвате и ликвидации кабинетного оборотня, генерал Ганорратов пристально изучил материал, заснятый камерами скрытого наблюдения. Их, разумеется, немедленно расколошматили, но генералу хватило того, что попало на пленку. Все, что снимали камеры Ганорратова, сразу же выводилось на его личный монитор. При виде Кастрыча генерал потянулся к селектору и сладким голосом пригласил верного Парогонова.

Глава третья

БИЛЛАНЖИ FOREVER

Магелланово путешествие Билланжи, бывшего начальника службы безопасности при покойном Давно, затянулось по независящим от него причинам. Течением его занесло в мелкую бухту, метра два на четыре площадью, где он и пролежал, покачиваясь на воде, многие дни. Его окружали кувшинки, лилии, камыши, да осока. Билланжи не был уверен в правильности ботанической классификации, так как мало что видел, кроме неба - то спокойного, то грозного, то пасмурно-депрессивного. Его взор был устремлен вверх; орлиное зрение наладилось поперед прочих способностей, ибо пленка отшелушивалась быстрее и не была такой плотной, как та, что еще продолжала сковывать мышцы, члены и внутренние органы.

Нетронутым оставалось лишь самое существо Билланжи. Под сотней древесных одежек, превративших маорийца в подобие луковицы-капусты, затаилось поруганное, но не сдавшееся достоинство. В своей сердцевине размалеванный идол кипел и бурлил, переполненный яростью и желанием отомстить. Эти благородные эмоции переваривались в отчаяние, потому что не находили не только выхода, но и адресата - все по той же причине: Билланжи рассматривал небеса и не мог покоситься на распоясавшиеся берега. С берегов летели камни. Чопорная статуя разбухла и не чувствовала боли, но каждое сотрясение доходило до сокровенных глубин, усугубляя скованное до поры бешенство.

Вынужденная остановка бесила Билланжи сильнее беспомощного плавания. Хотя и казалось, что лучшего ему желать нечего: лежи, отдыхай и дожидайся раскрепощения. Билланжи, однако, не выносил пассивного выжидания, предпочитая пусть подневольное, но все-таки продвижение к неведомой цели. С тем, что этой целью явилась затхлая лужа, его оскорбленный рассудок смириться не мог. Невыносимость положения усугублялась тем, что Билланжи хотелось есть, пить и опорожняться; желание это было, скорее, надуманным, ибо все физиологические процессы затормозились, но знание об этом не приносило облегчения.

Несмотря на мучительную беспомощность, обер-телохранителю повезло, и повезло крупно. Когда он, многократно деревенея и обрастая кольцами, успел разложиться на несколько статуй - непредсказуемый эффект, порожденный слоновой дозой декохта, судьба над ним смилостивилась и отправила по речному маршруту оригинал. Дубликаты, так или иначе обреченные на распад, давным-давно сгорели в печке, где обычно сжигали конфискованный кокаин. Размышляя над этим, Билланжи молился кому попало и говорил себе, что такой шанс выпадает лишь избранным существам, отмеченным высшими силами для грандиозных подвигов. Но своенравные воды никак не способствовали думам о доблестях, подвигах и славе. Билланжи предчувствовал, что торжество предварится многими унижениями, большая часть которых еще впереди. Стоило этой догадке оформиться в зрелую мысль, как спасительное унижение не заставило себя ждать: Билланжи заметили ребятишки, явившиеся на реку строить плот. Они бросили рваную, отданную им на растерзание, сеть. При виде жуткой фигуры, чьи свирепые глаза были очень похожи на настоящие, дети бросились бежать с криками:

- Тятя, тятя! Наши сети!..

Они привели мрачного, похмельного отца; мужик наподдал истукану и столкнул его в воду. Потом отвесил равнодушную затрещину первому сорванцу, какой подвернулся, и молча зашагал прочь. Билланжи, как ни старался, не сумел зафиксировать в цепкой памяти лица своего бесцеремонного спасителя, чтобы в дальнейшем, вылупившись из кокона, отплатить ему той же монетой. Проучить, а потом сделать что-нибудь хорошее. Например, отрезать яйца и дать много денег.

Билланжи был готов продолжить странствие, но дети взялись за багор, подтянули его поближе и включили в состав запланированного плота. Соседствуя с презренными бревнами, приняв на себя шумных и глупых пассажиров, маориец мысленно заскрежетал зубами. Неблагодарный, он быстро забыл о незаслуженной милости небес. То, что Билланжи выжил после возведения в степень, могло показаться чудом кому угодно, но только не ему самому. Он считал это событие вполне закономерным, объясняя случившееся ношением висячего языческого амулета, с которым не расставался.

Погода - к облегчению и в то же время неудовольствию Билланжи - вскоре испортилась. Дети бросили плот и помчались домой. Билланжи, оказавшийся составной частью плота, попробовал пошевелиться и высвободиться из веревок, но у него ничего, как и много раз до того, не получилось. Плот вынесло на середину реки, где он закрутился и, влекомый ветром, ринулся вниз по течению. На следующий день его прибило к серьезному лесному массиву, сплавляемому компанией лихих и грубых людей, вооруженных шестами-баграми. Крохотный, неумело слаженный плот с Билланжи по краю не возбудил в них ни малейшего любопытства. Билланжи несколько раз досталось по ребрам. Он уже приготовился к новому унижению, а потом воспринял тычки с посильным спокойствием. К полудню его, готового вновь отбиться, пихнули, разрешая обособиться и плавать самостоятельно. В какой-то момент плот превратился в помеху, он не давал дотянуться до увертливого ствола, и Билланжи пожертвовали ради ценного сорта древесины. Сообщенное ускорение позволило плоту изменить курс. Билланжи свернул в речной рукав и устремился на юг.

Еще через пару дней он, не веря одеревенелым ушам, расслышал знакомый голос. Посмотреть он, как и прежде, не мог, но сразу же узнал проклятого щенка, которому был обязан своей фантастической экзистенцией. Билланжи не сомневался, что младший Амбигуус стоит на берегу и указывает на него непочтительным пальцем.

- ...труп твоего врага, - разобрал Билланжи.

Он попытался зажмуриться от невыносимого гнева и не поверил себе. О, небо! - у него получилось!..

Прежде, чем он осмелился шевельнуть пальцем, обидчик остался далеко позади. Но теперь Билланжи не сомневался, что рано или поздно воздаст ему за содеянное.

Можно смеяться, но руководителю безопасности снова не повезло. Плот прибило к берегу в укромном месте, где можно было высвободиться и полежать до полного раздеревенения; наверное, там удалось бы даже скрести себя и чистить, снимая за слоем слой. Но, к сожалению, туда же пожаловало на водопой стадо вооруженных боевиков. Они-то и выудили Билланжи. Его занесло в суверенную свободолюбивую речушку, богатую порогами и подводными камнями. Билланжи активно размягчался, и придонный рельеф причинил ему дополнительные страдания.

Отрядом командовал печально известный полевой командир Каллапс Гвоздоев. Звали его так за вечно немытые лапы, но он в свое время закончил санитарно-гигиенический институт и даже имел какую-то степень. Он знал истинное значение слова при его правильном написании и не обижался - тем более, что любил и умел выполнять все действия, ведущие к оригинальному значению при соблюдении норм право- и чистописания.