ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В этом году граф Д. Н. Блудов получил личное разрешение императора Николая I на просмотр рукописей в библиотеках и архивах империи для выявления в них материалов, заслуживающих помещения в задуманное правительством «Государственное древлехранилище». Разрешение касалось и рукописей Синодальной библиотеки, не исключая и те, которые «хранятся в онех за печатью Святейшего Синода, но по существу своему не подлежат какой-либо государственной тайне». Рукописи надлежало переслать в Петербург. В ответ на официальный запрос Блудова митрополит Филарет, которому Синод поручил исполнение, сообщал, что в Синодальной библиотеке «в числе запечатанных рукописей и книг нет памятников, важных для отечественной словесности, а также и для отечественной государственной истории, которые могли бы составить существенную принадлежность предполагаемого государственного хранилища древностей». Филарет рьяно отстаивал право духовной власти на владение и исключительное знакомство с запечатанными материалами, отмечая, что запечатывание «употреблено, конечно, не для чего иного, как для предупреждения неблагоприятных последствий гласности». В крайнем случае он предлагал произвести распечатывание рукописей в Синоде, после чего принять решение «в предосторожность от неблагоприятных последствий»38.

Однако Блудов сумел настоять на своем. По поручению Синода Филарет вскрыл запечатанные рукописи, в том числе и рукопись «Соборного деяния». Впервые за многие десятилетия у исследователей могла появиться возможность ознакомиться с памятником. Однако, направляя «Соборное деяние» в Петербург, Филарет не упустил случая предотвратить такую возможность. В сопроводительном письме он предупредил Блудова: «Рукопись содержит то, что означено в заглавии, и более ничего и потому есть древность церковная, церковному хранилищу принадлежащая, и не представляет ничего, следующего ко внесению в состав государственного хранилища. Из рассматривания сей рукописи с вероятностью можно вынести заключение, почему она в прежнее время печатью Синода закрыта от любопытства. Известно, что, сделавшись известною в 1718 году, она употреблена была защитниками православия против раскольников как оригинальный акт собора XII века, и что раскольники не признавали ее подлинность. Признаки палеографические не благоприятствуют мнению о глубокой древности сей рукописи. И ее содержание имеет вид не столько соборного деяния, сколько исторического повествования…»39

Таким образом, даже в служебной переписке митрополит Филарет, констатируя ряд признаков, свидетельствующих о подложности «Соборного деяния», проявил завидную изобретательность в отстаивании права на контроль за рукописью со стороны церкви. Оказывается, это все-таки «древность», закрытая печатью всего-навсего «от любопытства», что только раскольники отрицали ее подлинность. Немудрено поэтому, что в конце концов Блудов был вынужден уступить давлению церкви: рукопись была заново опечатана и возвращена на хранение в Синодальную библиотеку.

Сторонники подлинности «Соборного деяния» могли после этого праздновать победу: «Соборное деяние» вновь на долгие годы стало недоступным исследователям, что создавало условия для изобретения схоластических доказательств его подлинности. Однако время шло, историческая наука овладевала все более широким комплексом приемов критического анализа источников, да и сам корпус источников непрерывно пополнялся. Естественно, все это не могло не отразиться и на аргументах защитников подлинности «Соборного деяния». Несомненно, наиболее остроумные соображения были выдвинуты во втором издании «Истории русского раскола» митрополита Макария40. Макарий обратил внимание на сочинение игумена Углицкого монастыря Андроника (1713 г.), в котором приведены выдержки из «Соборного деяния». Это, по его мнению, говорит о том, что оно было известно уже за несколько лет до того, как Питирим предъявил его старообрядцам. Кроме того, Макарий привел из работы историка Н. А. Маркевича текст окружного послания униатов к православным 1596 г., где прямо упоминалась ересь Мартина: «А московское христианство, бывши нам теж единоверными, заразилось с давних лет расколом стригольщины, от жидов произшед-шим, и ересью, недавно внесенною от армянского мниха Мартина в Константинополе осужденного и в Киеве всенародно сожженного»41.

Иначе говоря, согласно Макарию, «Соборное деяние» было известно уже в XVI в., что являлось серьезным подтверждением его подлинности. Однако такое подтверждение лишь на первый взгляд казалось весомым. Это блестяще показал историк Е. Ф- Шмурло. Он обратил внимание на то, что в сочинении игумена Андроника на самом деле ни словом не упоминается о ереси Мартина, а говорится только о спорах по поводу перстосложения, которые после никоновской реформы были чрезвычайно актуальны. Не вызывает у Шмурло доверия и окружное послание униатов 1596 г. Во-первых, отмечает он, в нем говорится, что ересь Мартина появилась «недавно», после ереси стригольников, а значит всего-навсего в XVI, а не в XII в. Во-вторых, здесь сообщается, что Мартин сожжен в Киеве, а не в Константинополе, как следует из «Соборного деяния». «Все это, – заключает Шмурло, – вместе с полным отсутствием указаний у Маркевича на происхождение его источников, не дает нам права делать из окружного послания тех выводов, к каким пришел Макарий»42. Действительно, в своем последнем заключении Шмурло оказался абсолютно прав. Текст окружного послания, использованный Макарием, взят им из книги Маркевича43, который, в свою очередь, позаимствовал его из анонимного сочинения середины XVIII в. «История руссов», в основе которого лежит огромный комплекс подложных источников44. Автор «Истории руссов», изобретя текст окружного послания униатов, в полном соответствии со своим временем употребил в нем слово «недавно», имея в виду появление в начале XVIII в. «Соборного деяния» на еретика Мартина Два подложных документа, таким образом, встретились, чтобы взаимно поддержать друг друга в критические моменты своего существования.

Книга Шмурло окончательно ставила точку над «i» в спорах вокруг «Соборного деяния». В конце XIX – начале XX в. о подложности памятника заговорили открыто. Так, П. И. Мельников-Печерский возникновение идеи подлога прямо связал с именем Петра I, полагая, что Дмитрий Ростовский был «неповинен в этом нехорошем деле»45. Н. П. Лихачев в 1901 г. «с грустью» упомянул «Соборное деяние» как «недостойную подделку»46.

Однако, очевидно, и в это время опубликовать подробный разбор фальсификации оказалось невозможно, о чем говорит хотя бы тот факт, что в фундаментальном описании рукописей Синодальной библиотеки, подготовленном историками А. И. Горским и К. И. Невоструевым, о «Соборном деянии» не было даже упомянуто. Зато в вышедшей уже после их смерти последней части этого описания был помещен подробный разбор «Требника митрополита Феогноста». Палеографический анализ рукописи показал, что ее почерк не соответствует ни одному из рукописных памятников XIV в. Язык и содержание свидетельствуют, что «Требник» имеет своим источником один из исправленных в XVII в. изданий памятника (1689 г.). «По рассмотрении сей рукописи, – заключали Горский и Невоструев, – открывается, что Требник, именуемый Феогностовым, представляет много такого, что могло бы служить к обличению упорствующих раскольников в различных их заблуждениях… Если рукопись подлинно принадлежит времени Феогноста митрополита и если перевод ее вполне соответствует подлиннику, как утверждается в подписи, то надобно будет предположить, что не только в России в то время, но и в Греции, откуда привезен подлинник, открывалась потребность в опровержении тех же заблуждений, какие постепенно возросли на русской почве и вполне открылись в XVII столетии… Этот памятник стоит совершенно одиноко среди несомнительных памятников той древности, которую он себе присвояет; тогда как историческими явлениями второй половины XVII столетия он хорошо объясняется»47.

В наше время «Соборное деяние» и «Требник митрополита Феогноста» стали классическими примерами фальсификации письменных исторических источников России. Действительно, они стоят у истоков истории сознательных подлогов с отчетливо выраженной идеологической целью, имеют многие из характерных для подделок признаков, а также замечательны историей своего бытования в общественном сознании. История с «Соборным деянием» и «Требником митрополита Феогноста» красноречиво показывает, что в отношении подлогов истина неизбежно торжествует. Наука всегда побеждает в споре со схоластикой, обманом и лицемерием, сколь бы ни был труден путь к обнародованию истины.

Глава третья

«ОТДАЙТЕ ВСЕ…»

Где не можешь перескочить, там подлезть надобно.

Ф. Эмин. Нравоучительные басни

Хотя всякий, кто лжет, хочет скрыть истину, но не всякий, кто хочет скрыть истину, лжет… Ибо большей частью мы скрываем истину не при помоши лжи, а с помощью умолчания.

Августин Блаженный

Подделка, о которой пойдет речь в этой главе, необычна. Прежде всего, она, видимо, не существовала, если так можно выразиться, физически не только как подлинный документ, но и как фальсификация. Это – всего-навсего неясное по смыслу словосочетание «Отдайте все…». Тем не менее читатель, знающий хотя бы в самых общих чертах русскую историю XVIII столетия и, в частности, во многом определявший ее политические события запутанный порядок престолонаследия, конечно, сможет оценить значение этих двух слов – единственное, что смог якобы написать Петр I перед смертью в незаконченном завещании.

На первый взгляд в этих словах нет ничего конкретного относительно судьбы императорского трона. Однако два обстоятельства заставили ученых отнестись к ним с пристальным вниманием. Во-первых, они свидетельствовали о намерении умирающего императора в соответствии с уставом о наследии престола 1722 г. составить письменное завещание о своем преемнике. Во-вторых, незаконченная фраза завещания придавала трагический оттенок последним распоряжениям великого преобразователя страны. Кого видел Петр I накануне смерти своим преемником: коронованную в мае 1724 г. императрицей Екатерину, чье положение затем сильно пошатнулось в связи с нашумевшим делом ее любимца и правителя вотчинной канцелярии И. Монса; сына царевича Алексея – Петра Алексеевича; одну из своих дочерей или же еще какое-то лицо согласно уставу о престолонаследии: «кому оный (император. – В. К.) хочет, тому и определит наследство…»? Незаконченность фразы петровского завещания, естественно, накладывала особый отпечаток на представления о всей последующей эпохе дворцовых переворотов в России, невольно порождала мысль о том, что одной из их причин было неисполнение намерения Петра I в отношении своего преемника на троне.

Ставшая знаменитой, эта фраза Петра I впервые была приведена в книге Вольтера о русском императоре, написанной по заказу русского правительства и не раз, начиная с 1759 – 1763 гг., публиковавшейся в Западной Европе. Кончина Петра I описана Вольтером следующим образом. «Но того же числа (28 января 1725 г. – В. К.) в исходе второго часа по полудни государь, почувствовав приближающуюся уже кончину, потребовал бумаги и, взяв перо, стал быстро писать, но рука его начертала только несколько неявственных строк, в конце могли разобрать одни только сии слова: "Отдайте все…" И когда перо выпало из рук его, то повелел призвать к себе старшую дщерь цесаревну Анну Петровну и хотел сказать ей, что писать, но как сия к нему подошла, он не мог уже ничего говорить»1. Продолжая свой рассказ, Вольтер отметил: «Многие думали, да и напечатали, будто бы император в духовной своей назначил супругу свою Екатерину наследницею престола, но то истинно, что он духовной не сделал, или, по крайней мере, никто оной не видел. Удивительная беспечность в законодательстве, и которая явно показывает, что он не считал болезнь смертельной»2.

Освященное авторитетом Вольтера описание последних дней жизни Петра I в России было использовано трудолюбивым и старательным биографом императора И. И. Голиковым в его знаменитых многотомных «Деяниях Петра Великого». «Господин Вольтер, – писал здесь Голиков, – основательно надежде сей приписывает, что сей толико мудрый законодатель и толико попечи-тельнейший отец народа своего не сделал никакого завещания, кому наследовать престол»3. Сообщение Вольтера в целом не вызывало серьезных сомнений у последующих исследователей. С. М. Соловьев, например, писал, что незадолго до смерти «Петр потребовал бумаги, начал было писать, но перо выпало из рук его, из написанного могли разобрать только слова: "Отдайте все…", потом велел позвать дочь Анну Петровну, чтоб она написала под его диктовку, но когда она подошла к нему, то не мог сказать ни слова»4. И сегодня писатели и историки нередко используют эту фразу для эффектной художественной концовки рассказа о Петре I. «Перед кончиной, – пишет, например, В. И. Буганов, автор одной из последних книг о Петре I, – он слабеющей рукой успел написать на бумаге: "Отдайте все…" Кому? Кто знает…»5

Но существует и иная, противоположная точка зрения. Решительно отрицал достоверность незаконченной фразы завещания, например, Е. Ф. Шмурло. Проанализировав донесения иностранных дипломатов о событиях 1725 г., он писал, что они «согласно пишут, что при жизни Петр не сделал никакого завещания – устного или письменного, – в течение же своей болезни он был слишком слаб и страдал, чтобы царица осмелилась заговорить с ним об этом»6. Наиболее убедительную аргументацию эта точка зрения получила в статье советского историка Н. И. Павленко.

Назвав фразу «Отдайте все…» мифом, рожденным политическими соображениями, Павленко в подтверждение своего мнения привел ряд серьезных доказательств7.

Прежде всего, отмечает он, современники кончины Петра I словом не упоминают о намерении императора в последние ни жизни отдать какое-либо распоряжение. Молчат иностранные резиденты, для которых была небезразлична судьба российского трона, молчат русские историки (Феофан Прокопович, А Н. Нартов), у которых не было никаких видимых причин не сказать о таком важном факте.

Откуда же тогда появилась эта версия о незаконченном Петровском завещании? В ее выдумке трудно обвинить Вольтера – известна тщательность, с которой он изучал источники, описывая жизнь своего героя. Среди них находились как материалы, специально подготовленные для него в России стараниями Г. Ф. Миллера, М. В. Ломоносова, И. И. Тауберта, так и документы, разысканные им самим. В числе последних, как установил еще Шмур-ло, находилась анонимная рукопись, озаглавленная «Пояснения многих событий, относящихся к царствованию Петра Великого, извлеченные в 1761 году по желанию одного ученого из бумаг покойного графа Геннинга Фридерика Бассевича, тайного советника их императорских величеств Римского и Российского, Андреевского кавалера»3.

Г. Ф. Бассевич (1680 – 1749) – голштинский тайный советник, находившийся в свите герцога голштинского Карла-Фридриха. В 1721 г. герцог прибыл в Россию, намереваясь жениться на одной из дочерей Петра I. Через Бассевича он вел переговоры с русским двором относительно своего намерения. Нам неизвестно, когда Бассевич начал вести записки о пребывании в России, равно как и то, насколько анонимные выдержки из них, оказавшиеся у Вольтера, соответствовали подлинному тексту Бассевича. Однако несомненно, что Бассевич был в курсе многих дел петербургского двора, старательно описывал сквозь призму личных впечатлений и интересов события русской внутриполитической жизни, заодно не забывая подчеркнуть и свою, действительно немалую роль в них.

Не обошел Бассевич своим вниманием и последние дни жизни Петра I. «Очень скоро после праздника св. Крещения 1725 года император почувствовал припадки болезни, окончившейся его смертью. Все были очень далеки от мысли считать ее смертельною, но заблуждение это не продолжалось и восьми дней. Тогда он Приобщился Св. Тайн по обряду, предписываемому для больных греческою церковию. Вскоре от жгучей боли крики и стоны его раздались по всему дворцу, и он не был уже в состоянии думать с полным сознанием о распоряжениях, которых требовала его близкая кончина. Страшный жар держал его в постоянном бреду. Наконец, в одну из тех минут, когда смерть перед окончательным ударом дает обыкновенно вздохнуть несколько своей жертве, император пришел в себя и выразил желание писать; но его отяжелевшая рука чертила буквы, которых невозможно было разобрать, и после его смерти из написанного им удалось прочесть только первые слова: "Отдайте все… (Render tout а'…)". Он сам заметил, что пишет неясно, и потому закричал, чтоб позвали к нему принцессу Анну, которой хотел диктовать. За ней бегут; она спешит идти, но когда является к его постели, он лишился уже языка и сознания, которые более к нему не возвращались. В этом состоянии он прожил однако ж еще 36 часов»9.

Свидетельство Бассевича (или его неизвестного интерпретатора) в «Пояснениях» примечательно. Во-первых, наряду с другими многочисленными и независимыми источниками оно подтверждает, что смерть Петра I сопровождалась страшными муками. Во-вторых, в донесении саксонского резидента при русского дворе, племянника знаменитого Ф. Я. Лефорта – Ж. Лефорта, также сообщалось, что император незадолго до смерти намеревался что-то написать: «Ночью ему захотелось что-нибудь написать, он взял перо, написал несколько слов, но их нельзя было разобрать»10. Иначе говоря, Бассевич и в этой части своих записок отразил либо действительный факт, либо устное предание, распространенное среди современников и зафиксированное также Ж. Лефортом. Последний, однако, не приводит знаменитой записи Петра I, хотя ее значимость не могла бы пройти мимо его внимания. Ясно, что если Петр I и написал что-либо, то из-за неразборчивости это не имело в глазах Лефорта никакой цены.

Таким образом, лишь в извлечениях из записок Бассевича приведена сакраментальная фраза Петра I. Чрезвычайно важно в этой связи и то, что только здесь приводится и факт вызова умирающим императором своей дочери Анны, которой он решил что-то продиктовать. Введение в число лиц, присутствовавших при последних часах жизни Петра I, Анны было не случайно. Благодаря усилиям Бассевича еще 24 ноября 1724 г. голштинский герцог был обручен с этой цесаревной, а 25 мая 1725 г., уже после смерти Петра I, в Троицком соборе состоялся их брак. Несмотря на то, что в брачном договоре, утвержденном еще Петром I, его старшая дочь отказывалась за себя и свое потомство от всех притязаний на русский престол, ее кандидатура рассматривалась в качестве претендентки на императорский трон Впоследствии, кстати, когда Екатерина I назначила своим наследником сына Анны Петровны – Петра Федоровича, голштинская линия на русском троне восторжествовала.

Вопреки твердому желанию Петра I, выраженному в брачном контракте Анны Петровны и герцога голштинского, в извлечениях из записок Бассевича настойчиво проводилась мысль о том, что покойный император связывал со своей старшей дочерью и ее потомством судьбы российского трона. Анну Петровну автор наделяет всеми мыслимыми и немыслимыми государственными и человеческими добродетелями. «В руки этой-то принцессы желал Пето Великий передать скипетр после себя и супруги своей», – пищет он11. Даже брак Анны Петровны с голштинским герцогом вопреки действительности подан им как шаг, рассчитанный имен-но на «такие виды». Сообщаются и вовсе фантастические подроб-ности «Чувствуя упадок сил, – говорится здесь о Петре I, – и не вполне уверенный, что после его смерти воля и коронование Екатерины будут настолько уважены, что скипетр перейдет в руки иностранки, стоящей посреди стольких особ царской крови, он начал посвящать принцессу Анну и герцога тотчас после их обручения во все подробности управления государством и системы, которой держался во все свое царствование. Но не довольствуясь приготовлением любимой дочери к мудрому управлению государством после смерти матери, монарх, одушевленный заботами об общественном благе и о прочности своей реформы, не оставлял без внимания и случайностей, для него ненавистных»12

Как заметил Павленко, объяснение этой «проницательности» Бассевича, его умения «наблюдать за событиями, ускользнувшими от современников;», а попросту говоря, выдумывать несуществовавшие факты, как в случае с приглашением к смертному одру Анны Петровны, кроется в цели, месте и времени составления его воспоминаний. Они написаны в год смерти Елизаветы Петровны, преемником которой на русском троне должен был стать Петр Федорович, сын Анны Петровны и герцога голштин-ского. Однако Елизавета Петровна была готова лишить Петра Федоровича права наследования, так как все хорошо знали о его симпатиях к Фридриху II, воевавшему с Россией. В этих условиях голштинский двор был очень заинтересован в формировании в Европе выгодного мнения о родителях наследника. Бумаги Бассевича в этом смысле приобретали важное политическое значение. Через Вольтера «намерения» Петра I в отношении Анны постарались сделать общеизвестными13. В 1775 г. они были изданы и А. Ф, Бюшингом»4.

В бумагах Бассевича Анна Петровна выступает на исторической сцене как естественный продолжатель великих замыслов и дел Петра I. Бассевич прекрасно знал, что в соответствии с уставом о престолонаследии Петр I должен был назвать своего преемника, В извлечениях сказано о первых словах завещания Петра I, прочитанных уже после того, как он потерял окончательно сознание. В контексте всего рассказа о последних часах императора читатель тонко и неназойливо подводился к мысли о том, что «отдать все» Петр I намеревался Анне Петровне.

Любопытна трансформация этого известия в изложении русского историка И. И. Голикова. По его рассказу, император, когда перо выпало из его руки, «напрягши остальные силы свои, произнес сие слово: после не знали, что сие слово значило, освободиться ли он желал от беспокойства нашедших к нему в комнату во множестве людей, или о следующем времени по смерти своей, однако, слово сие почтя все приказом, вышли вон»15. Домысел Голикова представлял собой, несмотря на деликатные оговорки, скорректированное последующими событиями (избрание Екатерины I) вполне логичное развитие свидетельства Бассевича: Анна Петровна должна была стать, согласно воле Петра I, русской императрицей после Екатерины I.

Сам Бассевич, принимавшей участие в составлении брачного контракта, естественно, знал, что Анна Петровна вместе со своим потомством была лишена Петром I права наследовать русский трон. Из этого Павленко заключает, что весь рассказ о кончине Петра I принадлежит не Бассевичу, а кому-то из голштинцев, который либо не знал об этом контракте, либо сознательно проигнорировал его, преднамеренно вводя Вольтера «в заблуждение, чтобы тот подкрепил в общественном мнении Европы "законные" права Голштейн-Готторпской династии на русский престол в годы, когда династия Романовых по мужской линии иссякла»16. В одной из последующих глав мы увидим, что для обоснования прав этой династии были изобретены еще две фальшивки в форме завещаний. Это говорит о том, что в разбираемую сейчас подделку эпизод с Анной Петровной и незаконченной фразой Петра был введен совершенно сознательно, а не по незнанию брачного контракта и мог принадлежать даже самому Бассевичу.