ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На примере разобранной подделки мы сталкиваемся со случаем, когда не сам фальсифицированный источник, а лишь легенда о нем рождает мифический исторический факт. Доказать, достоверен или недостоверен такой факт, как правило, необычайно трудно, порой вообще невозможно. Он нередко концептуально необычайно привлекателен, в данном случае – благодаря недоговоренности, художественно выразителен и потому легко внедряется в историческое сознание. Со временем «отрываясь» от породивших его реальных исторических обстоятельств, такой «факт» становится едва ли не хрестоматийным. Апокриф «Отдайте все…» пережил столетия. Если в первые десятилетия своего бытования он имел немалый политический смысл, ради которого и был создан, то в более позднее время приобрел и художественно-трагедийное звучание. Знаменательно, что даже в XIX в. этот апокриф оставался принадлежностью официальной историографии, оказавшись выгодным и Александру I, и Николаю I, и их преемникам, поскольку все они так или иначе связывали себя с голштинской династией, тем самым освящая свое правление фальсифицированной интерпретацией несуществовавшего завета Петра I.

Рассказанный в этой главе эпизод говорит о том, что вымысел может быть красив и одновременно политически значим, что обеспечивает ему долгую жизнь. Но и это не спасает его от разоблачения.

Глава четвертая

«ВИД ИСТИНЫ ИМЕЕТ»

«Дедушка! – девицы

Раз мне говорили, –

Нет ли небылицы

Иль старинной были?»

А. Дельвиг. Песня

Хорошо известно, что личность и преобразовательская деятельность Петра I, его внешняя политика, военные кампании стали предметом пристального изучения уже при жизни императора. На протяжении всего XVIII в. интерес к фигуре Петра I, к истории России в период его правления не ослабевал, а во второй половине столетия даже усилился. Именно в это время появляются фундаментальные публикации переписки Петра I, исследования о нем И. И. Голикова, П. Н. Крекшина, многих других отечественных и зарубежных ученых. В ряду этих публикаций и исследований книга современника Петра I, немецкого ученого, ставшего членом Санкт-Петербургской академии наук, Я. Я. Штелина заняла далеко не последнее место. В течение многих лет Штелин старательно записывал устные свидетельства современников и сподвижников Петра I, собирал письменные документы по истории его царствования. Все это составило солидный том, который в 1775 г. был издан в Лейпциге на немецком языке1, а затем в 1786 г. дважды переиздавался в России2.

Среди многочисленных (более 100) «сказаний» книги Штелина обращало на себя внимание письмо Петра I 1711 г. в Сенат из военного лагеря на реке Прут, где русские войска оказались окруженными турками и были на грани поражения. Публикуя это письмо, Штелин следующим образом изложил обстоятельства, при которых оно было написано и отправлено в Сенат: «Коль скоро сей неустрашимый ирой увидел, что уже находится в самой крайней и неизбежной опасности, и почитал себя погибшим со всем своим войском, то, сев в палатке своей с бодрым духом, написал письмо, запечатал оное, велел позвать одного из вернейших офицеров и спрашивал его, может ли он действительно сам на себя надеяться. Что пройдет сквозь турецкую армию, дабы отвезти в Петербург оное письмо? Офицер, которому все дороги и проходы в тамошней стране были известны, донес государю, что действительно может в том на него положиться, что он счастливо в Петербург доедет. Поверив такому обнадеживанию, вручил ему царь своеручное письмо с надписью: в Правительствующий Сенат в Санкт-Петербурге; поцеловал его и ничего более не сказал, кроме сих слов: ступай с богом!

Портрет академика Я. Штелина.

Офицер в девятый день по своем отъезде благополучно прибыл в Петербург и письмо подал в полное собрание Сената. Но в какое удивление приведены были собравшиеся сенаторы, когда, запершись, распечатали царское письмо и нашли оное следующего содержания»3.

Согласно публикации Штелина, текст письма гласил: «Сим извешаю вас, что я со всем своим войском без вины или погрешности со стороны нашей, но единственно только по полученным ложным известиям, в четыре краты сильнейшею турецкою силою так окружен, что все пути к получению провианта пресечены, и что я без особливыя божия помощи ничего иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения, или что я впаду в турецкий плен; если случится сие последнее, то вы не должны меня почитать своим царем и государем и ничего не исполнять, что мною, хотя бы то по собственноручному повелению от вас было требуемо, покаместь я сам не явлюся между вами в лице своем, но если я погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собою достойнейшего мне в наследники» Далее указывалось: «Подлинник сего письма находился в Кабинете Петра Великого при императорском дворе в Санкт-Петербурге между множеством других собственноручных писем сего монарха, от высочайше приставленного к сему Кабинету начальника князя Михаила Михайловича Щербатова было показываемо многим знатным особам»4.

Письмо Петра I к Сенату представлялось ценнейшим историческим источником. Во-первых, оно характеризовало положение русских войск в прутском лагере как отчаянное, даже безнадежное. Петр I предстает в нем человеком, едва ли не смирившимся с тем, что он либо погибнет, либо попадет в плен, но и в такой ситуации думающим о судьбе государства. Во-вторых, и это, пожалуй, главное, царь в случае своей смерти предлагает «выбрать» из числа сенаторов престолопреемника. Не говоря уже о том, что письмо Петра I давало Сенату право выбора царя, то есть временно закрепляло за Сенатом высшую власть, оно поражало решением Петра I уже в 1711 г. отстранить от престола законного наследника – сына Алексея Петровича. Иначе говоря, письмо содержало принципиальной важности сведения о внутриполитической расстановке сил в России в 1711 г. Не случайно на это обстоятельство в первую очередь обращал внимание читателей сам Штелин, когда предисловие к письму Петра I начал словами: «Все сие столь известно, сколь горесть и соболезнование, каковы он (Петр I, – В. К.) имел о сыне своем Алексее Петровиче, который ему во всех его благих намерениях сопротивлялся и коего он принужден был привесть к признанию пред всем светом неспособности своей к царствованию и от оного открещися Таким-то образом побуждаем едино токмо любовию к общему благу, исключил он из наследства к престолу родного своего сына»5.

Авторитет Штелина долгое время служил гарантией достоверности получившего название в литературе «Прутского письма» Петра I. Как абсолютно достоверный источник «Прутское письмо» использовал, например, Голиков, исправив, правда, в своей публикации численное превосходство турецких войск над русскими из четырехкратного на семикратное в соответствии со своими подсчетами6. В 1830 г. в «Полном собрании законов Российской империи» письмо было вновь напечатано, но уже с датой (10 июля 1711 г.) и рядом разночтений (обращение в начале письма – «Господа Сенат!», «семь крат» вместо «четырех крат» и др.). Правда, письмо помещено в подстрочном примечании и с оговоркой: «В тексте и под особым номером указ сей потому не помещается, что подлинного в рукописях императора Петра I не отыскано»7. В эти же годы «Прутское письмо» Петра I привлекло внимание А С. Пушкина. Видимо, именно он первым высказал сомнение в его подлинности. «Штелин уверяет, – писал Пушкин, – что славное письмо в Сенат хранится в Кабинете его величества при Императорском дворе. Но, к сожалению, анекдот, кажется, выдуман и чуть ли не им самим. По крайней мере письмо не отыскано»8. Историк М. П. Погодин позже сообщил, что Пушкин вскоре окончательно уверился в подлоге «Прутского письма». По его свидетельству, Пушкин с горечью говорил ему, что нашел доказательство этого. Погодин «до такой степени был уверен Пушкиным, что даже на лекции не смел говорить о происшествии под Прутом без оговорки»9.

Таким образом, первые сомнения в подлинности письма основывались на том, что отсутствует (и до сих пор) его оригинал. Со временем письмо получило более всестороннюю оценку ученых. Мнения их разошлись: одни (Н. Г. Устрялов, П. К. Щебальский, Ф. Витберг и др.) отвергли его в качестве достоверного и подлинного источника, другие (С. М. Соловьев, Е. А. Беляев, Г. 3. Елисеев и др.) видели в нем заслуживающий полного доверия документ. В дореволюционной историографии эти противоположные мнения наиболее отчетливо нашли отражение в полемике Вит-берга с Беляевым.

Специальная статья Витберга и сегодня представляет наиболее завершенную работу, доказывающую фальсифицированный характер «Прутского письма». Эти доказательства исходили из анализа обстоятельств написания и отправки Петром I письма в Сенат и его содержания.

Витберг развил аргументацию Устрялова. Во-первых, считал он, письмо не могло быть адресовано Сенату в Санкт-Петербург, поскольку Сенат со времени его утверждения (февраль 1711 г.) и до апреля 1712 г. находился в Москве. Во-вторых, невозможно было в то время с берегов Прута за девять дней доехать до Москвы или Санкт-Петербурга. В-третьих, скептические соображения вызывает рассказ Штелина о «вернейших офицерах», из числа которых был выбран посыльный в Москву. Если это был русский, то как ему могли быть известны «все дороги и проходы» в незнакомой стране; если же это был местный житель, то каким образом он стал настолько «верным», что Петр доверил ему столь важный документ. Иначе говоря, Витберг вслед за Устряловым полностью опроверг рассказ Штелина об обстоятельствах и времени написания «Прутского письма».

Касаясь же содержания письма, Витберг, как и Устрялов, находит в нем целый ряд сомнительных данных. Прежде всего, Петру I не было смысла оправдываться перед Сенатом за положение, в котором оказалась русская армия на берегах Прута («без вины и погрешности нашей»). Далее, сравнивая «Прутское письмо» с письмом, действительно отправленным Петром 115 июля того же года, Витберг обнаружил ряд противоречий. Фраза письма-рескрипта Петра I от 15 июля («хотя я николи б хотел к вам писать о такой материи (то есть о встрече с турецким войском. – В.К.)» говорит, что прежде царь не уведомлял Сенат о создавшейся незадолго до этого ситуации. Письмо от 10 июля изображает положение русских войск отчаянным. Письмо же от 15 июля противоречит этому: «Господь бог, – пишет в нем Петр I, – так наших людей ободрил, что хотя неприятели выше 100 000 числом превосходили, но, однако ж, всегда отбиты были». Как и Устрялов, Витберг обратил внимание на отсутствие данных, позволяющих утверждать, что Петр I уже в 1711 г. не питал никаких иллюзий относительно царевича Алексея. Наоборот, в брачном соглашении Алексея Петровича с принцессой Шарлоттой Вольфенбюттельской (1711 г.) сказано, что их брак направлен и на «пользу, [к] утверждению и наследству российской монархии», то есть Петр I еще признавал Алексея своим наследником. Сам царевич, которому, конечно же, должно было стать известно это письмо, не говорит ни слова об этом документе после своего побега и во время следствия над ним. Между тем письмо могло бы являться в его руках сильным доказательством нелюбви к нему отца (Алексей же начало недовольства Петра I им относит ко времени после своей женитьбы). Царь, продолжает Витберг, не мог в письме написать членам Сената «выберите между собою достойнейшего мне в наследники», ибо ближайшие сподвижники Петра I (А. Д, Меншиков, Г. И. Головкин, П. М. Апраксин), которые, казалось бы, и должны были в этой ситуации претендовать на трон, не являлись членами Сената10.

Обратил внимание Витберг и на язык письма, который, по его мнению, не мог принадлежать Петру I, – это язык Штелина, сообщившего читателям о попавшем в его руки документе. Не согласен Витберг и с трактовкой письма Штелина. В его представлении письмо свидетельствует о «малодушии» царя, «невыдержанности его характера» в критический момент. «Необходимо допустить, – писал в другой статье Витберг, – что во времена Штелина и Щербатова ходило по рукам какое-то письмо, выдаваемое за письмо Петра, но оно было без признаков достоверности и подлинности, то есть было кем-то и с какою-то целью сочинено»11.

Аргументацию Витберга попытался опровергнуть Беляев. Он предложил разграничить «историю письма и вопрос о его достоверности». В первом случае Беляев по существу согласился с выводами Устрялова и Витберга. История письма, пишет он, возможно, недостоверна и даже полностью искажена. Но это искажение «нисколько не решает вопроса подлинности или подложности его».

Беляев считает, что «Прутское письмо» представляет собой «не приказания, а полномочия, на известный случай данные Сенату» (в случае гибели или пленения царя) – Петр I письмом своим «предоставлял своей дружине промыслить о себе». Противоречия «Прутского письма» Петра I и его же послания Сенату от 15 июля Беляев объясняет просто: когда беда прошла, царю не было никакого смысла в письме от 15 июля вспоминать о предшествующем послании, дававшем «случайное право» в решении вопроса о престолонаследии. Оба письма «примиряет» инструкция царя П. П. Шафирову, содержавшая условия, на которых Петр I был готов заключить мир с турками. «Рассыпаются в прах»(по словам Беляева, и доказательства Устрялова – Витберга об отношении Петра I к Алексею Петровичу. Последнему за границей было выгодно говорить, что недовольство им Петра I началось после его брака, поскольку Шарлотта Вольфенбюттельская была родственницей Карла VI. Не было у царевича нужды говорить об этом письме и во время следствия: ясно, что он знал о нем не от отца, а от какого-то другого лица, которое ему пришлось бы в таком случае выдать12.

Аргументации Витберга и Беляева с тех пор стали основой двух противоположных точек зрения на «Прутское письмо» Авторам, в той или иной степени касавшимся трагического эпизода Прутского похода русских войск, оставалось выбирать, к какой точке зрения присоединиться. Правда, еще в 1859 г. Г. 3. Грыцко в рецензии на статью Устрялова занял компромиссную позицию По его мнению, «трудно считать рассказ Штелина выдуманным, по крайней мере самим Штелиным Такие вымыслы, как анекдот Штелина, если только он вымышлен, нельзя считать ложью Это скорее удачно созданные народною фантазией поэтические образы, которые характеризуют иногда историческую личность метче и наглядней для всех, чем многие томы ученых сочинений» Признавая, таким образом, мифологический характер «Прутского письма», Грыцко тем не менее высказал критические соображения в адрес Устрялова и Витберга Посланный офицер, пишет он, мог очень спешить, используя для доставки письма самые отчаянные средства. Петр I, не видя достойного преемника в сыне, спешил женить его, чтобы получить наследника. Выражение «между собою достойнейшего» Грыцко трактует расширительно, включая сюда не только членов Сената, но все дворянское сословие. Трудно представить, продолжал он, чтобы в книге, посвященной императрице, да еще при жизни Щербатова Штелин столь легкомысленно мог бы сослаться на источник получения «Прутского письма». Наконец, отмечает он, если «Прутское письмо» – это выдумка Штелина, то неясно появление его второй редакции в «Полном собрании законов Российской империи»13.

Вопрос в подлинности «Прутского письма» заново был рассмотрен уже в советское время историком Е. П. Подъяпольской. Точку зрения Витберга она сочла «бездоказательной», а анализ «Прутского письма», проведенный Беляевым, «блестящим». Подъяпольская, разделяя точку зрения Беляева, попыталась аргументировать ее новыми доказательствами. По мнению Подъяпольской, язык письма близок краткостью, выразительностью к языку Петра I. Книга Штелина, продолжает она, вышла при жиз-ни Щеабатова, который не опроверг ссылки на него автора и «тем самым подтвердил свою причастность к анекдоту о "Прутском письме"» Сам Щербатов не мог придумать этого письма, по-скольку он знал обстановку на Пруте лишь из рассказов своего отца участника Прутского похода, а «сочинить» такое письмо, судя по его литературному опыту, он не был способен. Подъ-япольская не видит в «Прутском письме» каких-либо противоречий с исторической ситуацией 1711 г Так, например, в письме говорится, что русская армия была окружена в четыре раза превосходящими неприятельскими силами. Первая реляция о Прутском сражении (25 – 28 июля 1711 г.) сообщала, что турки превосходили русских в пять раз В 1720 г в «Истории Свейской войны» было сказано, что турки превосходили русских «в семь крат». «Эта цифра, – замечает Подъяпольская, – нередко проникала в позднейшие издания "Прутского письма", по-видимому, как редакционная фантастическая поправка. Если бы письмо было сфальсифицировано в последние годы царствования Петра I или позже, в его текст неизбежно попала бы цифра "в семь крат"». Вслед за Беляевым Подъяпольская соглашается с тем, что необходимо различать рассказ о письме, который явно вымышлен, и текст письма. Штелин придумал этот рассказ, придал литературное обрамление оригинальному тексту письма, полученному от Щербатова14.

Готовя к публикации «Прутское письмо» в очередном томе «Писем и бумаг Петра Великого», Подъяпольская вновь вернулась к вопросу о его подлинности. Прежде всего, по ее мнению, к этому документу не следует предъявлять излишних требований с точки зрения языка и слога, поскольку перед нами всего-навсего перевод (с недошедшего русского оригинала) на немецкий и французский Далее Подъяпольская провела тщательный и всесторонний анализ содержания письма, сопоставила его с исторической ситуацией июля 1711 г. Она обратила внимание на то, что фраза письма о «полученных ложных известиях» находит подтверждение в «Поденной записке» Петра I и в одном из списков «Истории Свейской войны», где говорилось о лживости рапорта генерала Януса от 7 июля о переправе неприятеля через Прут и изобилии провианта в Валахии Находит подтверждение и сообщение Петра I о четырехкратном превосходстве турецких войск над русскими: в позднейшей реляции царя указывалось, что турок было 119 665 (не считая 70 000 крымских татар), а русских 38 246 Выражение письма «все пути к получению провианта пресечены» подтверждается свидетельством «Поденной записки» Петра I («провианта в той разоренной Волощской земле, почитай, ничего не сыскано») и одним из списков «Истории Свейской войны» («Во всем сем марше от Прута.. хлеба у наших ничего не было.,, иные полки от Днестра ни единова сухаря не имели, но питались скотом, который господарь волоской Кантемир присылал»). Следующему известию «Прутского письма» («иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения») Подъяпольская находит аналогию в «Поденной записке», где сказано. «…пришло до того: или выиграть или умереть». Фраза письма «Или что я впаду в турецкой плен…», по ее мнению, подтверждается письмом царя от 11 июля к Шафирову, отправлявшемуся на переговоры к туркам («И ежели подлинно будут говорить о миру, то стафь с ними на фее, чего похотят, кроме шклафства (то есть плена, рабства. – В. К.)»15.

Наконец, касаясь главного сюжета письма – передачи права выбора царя Сенату из числа его членов, – Подъяпольская полагает, что это не противоречит тем полномочиям, которые Петр I возложил на Сенат, отправляясь в поход. В указе Петра 1 от 2 марта 1711 г. предписывалось всякому сенатским распоряжениям быть «послушен так, как нам самому». Сравнив проект брачного договора Алексея Петровича, составленный в Вене, с окончательным текстом, принятым в Яворе, Подъяпольская обратила внимание, что в последнем Петр I исключил слово «государствование», уменьшив тем самым шансы своего сына и его супруги на наследование престола.

Как и Беляев, Подъяпольская согласилась с критикой рассказа о составлении и отправке «Прутского письма», хотя, по ее мнению, это «не решает вопроса о подложности или подлинности» документа. Не беспокоит автора и отсутствие подлинника письма – она повторила здесь соображение Соловьева, который полагал, что Петр I мог позже его уничтожить.

В заключение Подъяпольская признает, что у Штелина или Щербатова могли быть побудительные причины к изготовлению подделки. Но «обоим, особенно Штелину, не под силу было сочинить письмо, полностью соответствующее исторической обстановке, а князь Щербатов вряд ли позволил бы себе подлог царского письма»16.

Однако точка зрения Подъяпольской не только не встретила поддержки, но и вызвала серьезные возражения. С. А. Фрейгина, например, сочла неубедительными доводы Подъяпольской против авторства «Прутского письма» Щербатова, который «мог придать литературное оформление рассказу, услышанному им за столом у князя И. Ю. Трубецкого»17. Легендой, созданной самим Штелиным, считает этот документ и Н. И. Павленко18.