ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Читателю, вероятно, уже пора отдохнуть от сложных, даже запутанных аргументов сторонников и противников подлинности «Прутского письма» Петра I. Для автора же настало время подвести некоторые итоги бытования этого документа в общественном сознании на протяжении более двухсот лет и высказать свои соображения, в соответствии с которыми он включил рассказ о «Прутском письме» в книгу о подделках.

Прежде всего отметим, что, несмотря на разногласия, имеется общая точка зрения на рассказ Штелина об обстоятельствах создания и отправления «Прутского письма». Исследователи единодушны в том, что он – плод литературной фантазии Штелина. Оригинал письма, как свидетельствовал Штелин, ссылаясь на лова Щербатова, сохранился в Кабинете Петра I. Так как он не обнаружен, авторитет Щербатова является единственным аргументом в пользу подлинности «Прутского письма» Петра I и у Беляева, и у Подъяпольской, тем более что сам Штелин упоминает о том, как Щербатов «за несколько лет пред сим (то есть 1785 г.) выпросил у меня на короткое время для прочтения французский перевод (его книги. – В. К.) и оной недели через две возвратил мне со своим советом и желанием, чтоб я оной напечатал»19.

Однако со Щербатовым дело обстоит не столь просто. Во-первых, Штелин не пишет, что он яолучял копию письма непосредственно от него, говорит лишь, что письмо тем «было показываемо многим знатным особам». Во-вторых, сам Щербатов позже относительно этого документа писал: «Не утверждаю я напечатанного его письма в анекдотах, которое по крайней мере вид истины имеет»20. Иначе говоря, Щербатов, видевший, по словам Штелина, «Прутское письмо» в подлиннике и даже показывавший его другим, на самом деле имел в руках не оригинал, а по меньшей мере копию. Штелин же не имел и таковой, приведя текст явно по рассказу неизвестного нам лица. В пользу этого говорит следующий факт.

В книге Штелина много «анекдотов» приведено по устным воспоминаниям. Как показал Павленко, часть их неточны, а некоторые и вовсе выдуманы21. Правда, Штелин указывал, что он видел «знатное количество» всевозможных документов, относящихся к истории царствования Петра I, в архивах Шереметевых, Чернышевых, Апраксиных, даже имел копии 354 писем Петра I к Апраксину. Но в своей книге Штелин практически не дает ссылок на письменные источники и публикует «по спискам» только проект документа об учреждении Санкт-Петербургской академии наук, письмо Петра I (ранее нигде не публиковавшееся) к Апраксину о победе под Полтавой и «Сказание о зачатии и о рождении Петра Великого» 17 Н. Крекшина. Весьма показательно, что эти опубликованные документы чисто полиграфически отличаются от рассказов Штелина – здесь иной шрифт, иное расположение текста и т. д Прутское же письмо опубликовано в обычной манере «сказаний» – с литературным вступлением, текстом письма, заключенным в кавычки (как и в тех случаях, когда Штелин издавал воспоминания), политическими и нравственными сентенциями. Иначе говоря, перед нами – даже не текст письма, приведенный по копии, а в лучшем случае зафиксированный Штели-ным рассказ – «сказание» или «анекдот», бытовавший в русском обществе XVIII в. и известный Щербатову. Если к этому добавить придуманную Штелиным легенду о создании письма, если учесть, что «анекдот» явно получен им даже не от Щербатова, который сам не решался утверждать о его подлинности, если принять во внимание, что Штелин должен был его перевести на немецкий и французский языки, становится очевидным, что проблема подлинности, точности идей «Прутского письма» Петра I остается открытой.

Не выдерживают критики аргументы сторонников подлинности и достоверности «Прутского письма». В самом деле, строго говоря, можно допустить существование этого документа, который из-за деликатности своего содержания затем был уничтожен, например по распоряжению того же Петра I Но такой документ не имеет никакого отношения к «анекдоту» Штелина, который неизбежно отражал всего лишь слухи, домыслы о «Прутском письме». Любопытно, что содержание письма, как показала Подъяпольская, находит много параллелей в документах начала XVIII в. Для Подъяпольской это служило доказательством достоверности письма. Но это не говорит о его подлинности: достоверным может быть любой подложный документ, когда он написан на подлинных и достоверных источниках. Именно так и следует смотреть на «Прутское письмо» В его основе – хорошо известные в XVIII в. материалы, которые могли быть использованы при изготовлении фальшивки.

В этой связи чрезвычайно важным оказалось остававшееся неизвестным исследователям до 1982 г. письмо А. А. Нартова, сына царского механика А. К. Нартова, к Штелину. Ввиду его прямой связи с «Прутским письмом» приведем полностью текст этого документа.

«По изустным преданиям от находившихся при Петре Великом приближенных, в том числе был собственный его механик А. Нартов, который тоже сказывал, повествуется: якобы государь, положа твердое намерение с армию своею при Пруте храбро пробиться сквозь многочисленное войско турецкое, будучи оным со всех сторон окружен, и опасаясь несчастного приключения, накануне такого предприятия в предосторожность написал в Сенат своеручный указ, изъявляющий горячейшую любовь его к отечеству своему и беспримерный великий дух, превышающий его выше смертных, какого примера ни в древних, ни в новых деяниях не находится и который доказывает, что он государство свое любил паче, нежели самого себя.

Сие повеление якобы состояло в том, чтоб в случае несчастного плена его не почитали бы уже его с того часа государем своим, но избрали бы на место его главою своею достойнейшего; и по присылаемым из плена подписанным рукою его указам не только никакого исполнения его не чинили, да и оным бы не верили.

Из сего доказывается, что Петр Великий лучше желал великое несчастие претерпеть сам один, нежели что-либо уступить от отечества своего неприятелю, и общую пользу предпочитал самому себе

О сем слушал я неоднократно от отца моего А. Нартова, при Петре Великом неотлучно 22 года бывшего, которого сей монарх любил. То же слышал я к от г-на сенатора князя Михаила Михайловича Щербатова, которому вверена архива Петра Великого для разбора.

Но послан ли был такой указ и существует ли он где в хранилищах, того сказать не могу, а надлежит осведомиться о сем лучше у князя Щербатова»22

Текстологическое сопоставление «анекдота» Штелина и письма Нартова убеждает: последнее являлось источником для первого. «Анекдот» Штелина озаглавлен: «Петра Великого удивительная любовь к своему государству и отечеству». Но это – не что иное, как легкая перефразировка слов Нартова, писавшего о «горячейшей любви» царя к «отечеству своему». По Штелину, Петр I «пекся…больше об отечестве, нежели о себе самом», фраза, повторяющая слова Нартова, который писал, что указ с берегов Прута «доказывает, что он (царь. – В. К.) государство свое любил паче, нежели самого себя». В письме Нартова встречаем: «…в случае несчастного плена его не почитали бы уже его с того часа государем своим, но избрали бы на место его главою своею достойнейшего; и по присылаемым из плена подписанным рукою его указам не только никакого исполнения его не чинили, да и оным бы не верили». «Прутское письмо» сообщает: «Если случится сие последнее (плен. – В. К.), то вы не должны меня почитать своим царем и государем и ничего не исполнять, что мною хотя бы то по собственноручному повелению от вас было требуемо, покаместь я сам не явлюся между вами в лице своем, но если я погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собою достойнейшего мне в наследники» (в последнем случае при общем совпадении Штелин поправил известие Нартова, согласно которому преемника Петра I надлежало избирать при живом царе, но одновременно ввел другую несуразность, не указав, кому принадлежит управление государством во время плена Петра I).

К. В. Малиновский, опубликовавший письмо Нартова, полагал, что оно подтверждает подлинность «Прутского письма». Однако Павленко убедительно показал, что дело обстоит как раз наоборот. Он обратил внимание на то, как сам Нартов в своем письме относится к сообщаемым им сведениям. Он трактует их Как «изустные предания», дважды употребляет слово «якобы» о Распоряжениях Петра I с берегов Прута, наконец, заявляет, что не знает, «послан ли был такой указ и существует ли он где в хранилищах». Из письма Нартова ясно и почему появилась фамилия Щербатова в первом издании «анекдотов» Штелина (из последующих она была изъята): согласно Павленко, «свидетельство Щербатова котировалось неизмеримо выше свидетельства А. А. Нартова», который сам «навел» Штелина в своем письме на этого известного историка и публициста, действительно разбиравшего архив «Кабинета Петра Великого»23.

«Анекдот» о «Прутском письме», опубликованный Штелиным, по меньшей мере следует рассматривать как домысел о, возможно, реально существовавшем документе, отправленном Петром I Сенату. Оформление этого домысла в «анекдот» отразило определенную политическую конъюнктуру. Престолонаследие – один из самых злободневных на протяжении всего XVIII в. вопросов русской внутриполитической жизни, восходивший к конфликту Петра I с Алексеем Петровичем. Если отвлечься от деталей «Прутского письма», главное в нем – принцип престолонаследия, создание прецедента, по которому наследник трона избирается Сенатом из его членов. Сенат провозглашается действительно «правительствующим», решающим важнейший вопрос внутриполитической жизни. «Анекдот» не противоречил той практике престолонаследия, которая имела место в России ко времени его публикации. Сенат, Синод и генералитет избрали Екатерину I. Анна Иоанновна в 1730 г. была избрана на престол Верховным тайным советом, сама Екатерина II была возведена на престол группой гвардейских офицеров. Поэтому не случайно «Прутское письмо» с его принципами престолонаследия прошло через цензуру 80-х гг. XVIII столетия. Замечательно, что, присягая Екатерине II, подданные обещали свою верность не только ей, но и Павлу Петровичу как законному (выделено нами. – В. К.) наследнику престола, который должен был стать императором по достижении совершеннолетия. 20 сентября 1772 г. ему исполнилось 18 лет, но этот день не был никак отмечен. Павел Петрович оставался в полной зависимости от матери. Все это заставляет нас думать, что оформление слухов о «Прутском письме» в «анекдот» произошло в 70-х гг. Его публикация, представляя собой своего рода попытку идеологического обоснования возможности отказа от принципа «первородства» при наследовании русского трона, психологической атаки на Павла Петровича, встретила негласную благосклонную поддержку Екатерины II.

Подводя итоги рассмотрения «Прутского письма» Петра I, скажем, что фальсификация исторического источника подчас в силу именно своей примитивности может поставить исследователей в тупик. Простота небылицы – гарантия ее долгой жизни.

Глава пятая

ВСКЛЕПАВШАЯ НА СЕБЯ ИМЯ»

Кто чем воюет, от того и сам часто пропадает.

Кто безрассудно ищет невозможного, тот тратит и то, что имеет, и находит беду.

Ф. Эмин Нравоучительные басни

21 февраля 1775 г. русская эскадра, стоявшая на рейде Ливорно, торжественно встречала молодую и богато одетую женщину, которая после завтрака у английского консула пожелала познакомиться с русскими кораблями. Под звуки музыки, царский салют, крики «ура» она была поднята в специальном кресле на флагманский корабль «Три иерарха». В каюте адмирала Грейга сопровождавшие и встречавшие гостью лица подняли за ее здоровье наполненные вином кубки. Счастливым взглядом женщина смотрела на присутствующих, выделяя среди них статную фигуру графа Алексея Григорьевича Орлова, героя Чесменской битвы, главнокомандующего русским флотом в Ливорно. Совсем недавно он предложил ей руку и сердце и поклялся возвести ее на русский престол.

Начались маневры русской эскадры. Увлеченно наблюдая за движением кораблей, гостья не заметила исчезновения Орлова и Грейга. Внезапно перед ней появился гвардейский капитан и сообщил, что по именному повелению царствующей в России императрицы Екатерины II она арестована. Женщина лишилась чувств. Придя в себя через некоторое время, гостья увидела, что она заперта в каюте, охраняемой часовым1.

В последующие дни события развивались стремительно и неожиданно. Под всеми парусами корабль «Три иерарха» поспешил в Россию. В мае он прибыл в Кронштадт, пленница была заключена в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, князь А. Д. Голицын, назначенный по распоряжению Екатерины II руководителем специальной следственной комиссии, приступил к ее допросам2.

Так Алексей Орлов старательно и не без блестящей актерской игры выполнил деликатное поручение Екатерины II, положившее конец политической интриге, которая в течение нескольких лет разворачивалась в ряде государств Западной Европы.

Орудием интриги выступила красивая, образованная женщина, окруженная многочисленными поклонниками. Впервые на политической сцене она появилась в Париже после первого раздела Польши под именем госпожи Тремуйль, а спустя некоторое время присвоила себе странный титул «принцессы Володомирской». Более чем за три года похождений в Европе она неизменно оставляла после себя долги, скандальные любовные истории и ореол таинственности. В декабре 1773 г. впервые пронесся слух, что под именем «принцессы Володомирской» скрывается прямая наследница русского престола – дочь покойной императрицы Елизаветы Петровны от ее законного, но тайного брака с фельдмаршалом графом А. К. Разумовским, получившая при крещении имя Елизаветы3. В мае 1774 г. «Елизавета» объявляется в Венеции, требуя к себе внимания как к законной наследнице русского трона, в июне на корабле она отправляется в Константинополь, но из-за непогоды вынуждена задержаться в Рагузе. Здесь у нее окончательно созревает авантюрный план. «Постараюсь, – писала она одному из своих корреспондентов, – овладеть флотом, находящимся в Ливорно; это не очень далеко отсюда. Мне необходимо объявить, кто я, ибо уже постарались распустить слух о моей смерти… Я издам манифесты, распространю их по Европе, а Порта открыто объявит их во всеобщее сведение. Друзья мои уже в Константинополе, они работают, что нужно»4.

Но молодая авантюристка просчиталась Граф Орлов, которому она предложила перейти на свою сторону, тотчас сообщил об этом Екатерине II, и та немедленно распорядилась «поймать всклепавшую на себя имя во что бы то ни стало». Граф притворился влюбленным и предложил самозванке брачный союз, а вместе с ним и помощь в получении короны Российской империи. И любвеобильная и честолюбивая «принцесса Володомир-ская» поверила в искренность заверений своего нового поклонника. Дальнейшее читателю уже известно.

Мы сознательно сократили рассказ о скандальных похождениях претендентки на русский трон, именовавшей себя Елизаветой II. В конце концов о судьбе этой женщины, по странным причудам истории известной как княжна Тараканова, писалось не раз5. Поэтому, оставляя в стороне многие детективные сюжеты и загадочные обстоятельства, связанные с делом лжекняжны Таракановой, сосредоточимся на сюжетах, относящихся к теме нашей книги.

Еще разрабатывая план ареста самозванки, Орлов и Екатерина II были, помимо прочего, озабочены захватом находившихся у нее бумаг. Интерес к ним с их стороны объяснялся не только надеждой найти конфиденциальные документы, раскрывающие подлинную историю замыслов авантюристки. В одном из писем к Орлову «принцесса Володомирская» сообщала, что она является обладательницей копий с завещаний Петра I, Екатерины I и Елизаветы Петровны, оригиналы которых, по ее словам, находятся в «надежных руках». При всей самоуверенности Екатерины II это известие насторожило ее: сообщение о завещаниях могло иметь реальное основание – многие считали, что русский оригинальный текст завещания Екатерины I (если он вообще был) исчез6.

Портрет Григория Орлова и его письмо Екатерине II из Пизы 30 января 1775 г.

В августе 1774 г. самозванка прямо заявила Орлову и своему окружению, что для обоснования прав на российский престол она собирается обнародовать в европейских газетах названные документы, в особенности завещание Елизаветы Петровны. Находясь в Рагузе, «принцесса Володомирская» следующим образом объясняла свое право на русский престол: «Я родилась в 1753 г. и до девятилетнего возраста жила при матери. Когда она скончалась, правление Русскою империей принял племянник ее, принц Голштейн-Готторпский и, согласно завещанию моей матери, был провозглашен императором под именем Петра III. Я должна была лишь по достижении совершеннолетия вступить на престол и надеть русскую корону, которую надел Петр, не имея на то права. Но через полгода по смерти моей матери жена императора Екатерина низложила своего мужа, объявила себя императрицей и короновалась в Москве мне принадлежащею, древнею короной царей московских и всея России…»7