ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рано или поздно фальсификатор исторических источников, как правило, неизбежно бывает разоблачен, тем более когда речь идет о столь неискусных подлогах, как названные «беседы». При всем «напряжении мысли» Литов не учел, что у Бенедиктова окажутся живые родственники – брат и племянница. Они и разоблачили фальшивку, а заодно добились у ее автора признания: «свой подлог пытался оправдать "высшими целями" – страстным желанием возродить некоторые прежние идеалы»11.

Очевидно, что такими же «высшими целями», но с противоположным знаком руководствовался и пока безымянный автор (или авторы) подделки, призванной развенчать Сталина как политического деятеля, «документально» подтвердив слухи о его связях с царской охранкой. Совсем недавно неблагодарную задачу пропаганды этой фальшивки взяли на себя даже маститые ученые12, что вызвало необходимость аргументированного выступления специалистов, показавших механизм и приемы подлога13.

Уже из приведенных примеров, которые можно было бы продолжить, читатель, надеемся, поймет, что за фальсификацией источников скрываются вещи в высшей степени серьезные. «Древностелюбивые проказы» – отнюдь не всегда проделки шутников, не забава праздности или игрушка для ума. Именно это обстоятельство объясняет решение автора написать книгу о подделках исторических источников.

Читатель вправе уже с самого начала иметь представление о том, что и как автор хочет рассказать в ней. В этой связи хотелось бы обратить внимание на несколько принципиальных подходов автора к изложению истории и анализу подделок русских исторических источников в XVIII – первой половине XIX в.

Многие фальсификации этого времени, разоблаченные и осмеянные уже в первые годы их существования или значительно позже, сегодня обоснованно исключены из нашего обихода. Вместе с разоблачениями исчезала память о них. Сейчас, как правило, даже профессиональные исследователи могут вспомнить лишь о подделках, непосредственно связанных со сферой их научных интересов. В то же время ряд подделок, несмотря на уничтожающую критику, дожил и до наших дней, ложно ориентируя неподготовленного читателя, служа поводом для сенсационных «открытий», порождая самые фантастические домыслы недобросовестных популяризаторов исторических знаний. Следовательно, даже простое перечисление таких фальшивок было бы уже делом полезным, лишая сегодня ложные сенсации самой их основы.

Любая фальсификация исторического источника является не просто результатом в той или иной степени удачной или неудачной фантазии ее автора. Подделка, как бы неискусна она ни была, появляется не случайно. Свое изделие автор представляет подчас как главное, решающее «доказательство», с помощью которого он стремится убедить современников и потомков (а иногда, по странным причудам характера, и себя) в истинности своих представлений о прошлом и настоящем, воздействовать вымышленными фактами прошлого на их умы и чувства. В этом смысле можно сказать, что во всякой подделке исторического источника как вымысле есть правда – правда самого вымысла. Выявление мотивов, которыми руководствовался изготовитель подделки, позволяет включить ее в круг проблем, волновавших его современников, обнаружить совершенно новые или дополнительные штрихи в истории общественного движения эпохи. Подделка – это тоже исторический источник, относящийся, однако, не к времени, о котором в ней рассказывается, а ко времени ее изготовления.

Подделки источников немыслимы без расчета на общественное внимание, синхронного или асинхронного времени их изготовления. Чем дольше живет фальшивка, тем больше, очевидно, должен быть доволен ее создатель, тем больший интерес представляет она как культурный, историографический, источниковый феномен. Бытование фальсификаций во времени, их нередко неожиданное «возвращение» спустя много лет после разоблачения представляют интересное общественное явление, требующее анализа и объяснения. Оно наглядно показывает, какую роль играет исторический источник (независимо от его подлинности), а в более широком смысле – исторические знания в тот или иной период развития общества.

За подделкой исторического источника всегда стоит реальный человек (или группа лиц) с его конкретной судьбой и характером. Знакомство с авторами фальсификаций, людьми нередко интересными и даже по-своему талантливыми, порой хитроумно маскирующими свое авторство и оставившими лишь отдельные намеки на свою личность, также представляет немалое познавательное значение.

Есть и еще один аспект изучения истории подделок – раскрытие «техники» их изготовления и разоблачения. Какими методами, способами удается автору фальсификации выдавать свое изделие за подлинный документ, какие материалы и как использует он в своей работе, насколько искусны по понятиям времени изготовления и с точки зрения современных представлений внешние признаки подделок, их содержание – ответы на эти вопросы, как и знакомство с приемами, с помощью которых экспертиза обнаруживает подлог, дают возможность определить уровень исторических знаний во время изготовления и разоблачения подделок.

В предлагаемой книге речь идет далеко не о всех подделках исторических источников, изготовленных в России в XVIII – первой половине XIX в. Ряд их, например «История руссов», заслуживают специального монографического исследования14; вопрос о подложности других до конца не решен в науке и сегодня, некоторые не представляют общественно значимого интереса и могут быть предметом рассмотрения лишь в специальных исследованиях. В книгу включены подделки, в той или иной степени типичные и по мотивам изготовления, и с точки зрения истории их бытования, и по технике исполнения, а также подделки незаурядные, оставившие глубокий след в общественном сознании.

Тема книги не нова в нашей историографии. Однако специально она не разрабатывалась- Автор использовал всю известную ему литературу, касающуюся разоблачения подделок13.

Глава первая

«ОБЕТ ЮНОГО ВЕНЦЕНОСЦА»

– Ты не умеешь обращаться с Зазеркальными пирогами, – заметил Единорог. – Сначала раздай всем пирога, а потом разрежь его!

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Так случилось, что рассказ о подделках мы начинаем с упоминания имени Н. М. Карамзина – автора знаменитой «Истории государства Российского», ученого, немало сделавшего для разоблачения фальсифицированных источников. Увы, неисповедимы, сложны и удивительны бывают судьбы не только людей, но и книг, рукописей да и идей. По иронии судьбы именно труд Карамзина послужил толчком и ценным источником для изготовления ряда подделок – великие произведения всегда порождают и эпигонов, и зоилов, а нередко и грубых плагиаторов. Авторитет имени Карамзина как бы помог ввести в общественный оборот подделку, которая не вызывала у критически настроенного историографа никаких подозрений.

Работая над «Историей государства Российского», Карамзин широко пользовался документами различных хранилищ Москвы и Петербурга. Вне его внимания не остались и материалы Московского архива Коллегии иностранных дел1. Среди рукописей этого архива историограф обнаружил сборник XVII в., основную часть которого занимал список Степенной книги. Как установил Карамзин, сборник попал в архив в начале 40-х гг. XVIII в. из библиотеки одного из сторонников опального Артемия Волынского – А. Ф. Хрущева, очевидно, уже после казни последнего в 1740 г. С легкой руки Карамзина Степенная книга, находившаяся в нем, с тех пор стала называться Хрущевским списком Степенной книги.

Список содержал известия, обычные для того вида Степенной книги, который появился на грани XVI – XVII вв. Однако, знакомясь с ним, Карамзин обнаружил текст любопытного источника – пересказ речи Ивана Грозного на Лобном месте в 1550 г. перед людьми «из городов всякого чину». Этот эпизод не был известен Карамзину из других источников. И в настоящее время мы знаем о нем только из Хрущевского списка Степенной книги.

Фрагменты текста Хрущевской Степенной книги.

Опубликовав в примечаниях к своему труду почти полностью текст этой речи2, Карамзин рассказал о ней и в основном тексте «Истории» Вот как выглядело сообщение Хрущевского списка в интерпретации и пересказе историографа.

«Юное, пылкое сердце его (Ивана Грозного. – В. К.) хотело открыть себя пред лицом России: велел, чтобы из всех городов прислали в Москву людей избранных, всякого чина или состояния, для важного дела государственного. Они собралися – и в день Воскресный, после Обедни, царь вышел из Кремля с духовенством, с Крестами, с Боярами, с дружиною воинскою, на лобное место, где народ стоял в глубоком молчании. Отслужили молебен. Иоанн обратился к Митрополиту и сказал: "Святый Владыко! знаю усердие твое ко благу и любовь к отечеству: будь же мне поборником в моих благих намерениях. Рано Бог лишил меня отца и матери; а Вельможи не радели о мне: хотели быть самовластными; моим именем похитили саны и чести, богатели неправдою, теснили народ – и никто не претил им В жалком детстве своем я казался глухим и немым: не внимал стенанию бедных, и не было обличения в устах моих! Вы, вы делали, что хотели, злые крамольники, судии неправедные! Какой ответ дадите нам ныне? Сколько слез, сколько крови от вас пролилося? Я чист от сея крови! А вы ждите суда Небесного!" Тут Государь поклонился на все стороны и продолжал- "Люди Божий и нам Богом дарованные! Молю вашу веру к Нему и любовь ко мне: будьте великодушны' Нельзя исправить минувшего зла' могу только впредь спасать вас от подобных притеснений и грабительств. Забудьте, чего уже нет и не будет! Оставьте ненависть, вражду, соединимся все любовию Христианскою. Отныне я судия ваш и защитник" В сей великий день, когда Россия в лице своих поверенных присутствовала на лобном месте, с благоговением внимая искреннему обету юного Венценосца жить для ее счастия, Иоанн в восторге великодушия объявил искреннее прощение виновным Боярам; хотел, чтобы Митрополит и Святители также их простили именем Судии Небесного; хотел, чтобы все Россияне братски обнялися между собою; чтобы все жалобы и тяжбы Прекратились миром до назначенного им срока. В тот же день он поручил Ада-шеву принимать челобитные от бедных, сирот обиженных, и сказал ему торжественно: "Алексий: ты не знатен и не богат, но добродетелен. Ставлю тебя на место высокое, не по твоему желанию, но в помощь душе моей, которая стремится к таким людям, да утолите ее скорбь о несчастных, коих судьба мне вверена Богом! Не бойся ни сильных, ни славных, когда они, похитив честь, беззаконствуют. Да не обманут тебя и ложные слезы бедного, когда он в зависти клевещет на богатого! Все рачительно испытывай и доноси мне истину, страшася единственно суда Божия"»3.

Речь Грозного, достаточно точно переданная в литературной обработке Карамзина, содержала массу чрезвычайно важных для характеристики ситуации середины XVI в. данных. Во-первых, становилось известно о первом Земском соборе. Тем самым отодвигалась вглубь история сословно-представительных учреждений в России. Во-вторых, прямо указывалось на организацию особого учреждения во главе с А. Ф. Адашевым для рассмотрения челобитных, то есть о Челобитенном приказе, возникновение которого до этого относили к более позднему времени. В-третьих, обращали на себя внимание покаяние царя, его обвинения в адрес бояр, заверение царствовать справедливо и т. д. Показание Хрущевского списка Степенной книги хорошо укладывалось в концепцию Карамзина, согласно которой Иван Грозный правил в первые годы «без тиранства и прихотей». Оно ярко рисовало торжественный момент начала реформ середины XVI в.: молодой царь кается в своем легкомыслии, обещает восстановить справедливость, наказать лихоимцев, предлагает примирение всем сословиям, наконец, жалует незнатного, но честного слугу и дает ему ответственное поручение общегосударственного значения. Может быть, поэтому увлеченный попавшим в его руки источником Карамзин не обратил внимания на ряд палеографических особенностей рукописи, о которых пойдет речь ниже. Правда, историограф заметил два несоответствия речи Грозного с показаниями других источников. «В сей Степенной книге, – писал он, – сказано, что Иоанну было тогда 20 лет: не 20, а 17, если он говорил эту речь после бывшего пожара». А касаясь пожалования Адашева отметил: «Алексей Адашев по списку Бояр и чиновников Двора… был пожалован в окольничие уже в 1555 году»4.

Речь Грозного на Лобном месте в 1550 г. из Хрущевского списка Степенной книги казалась в начале XIX в. настолько важным и не подверженным сомнениям источником, что была включена даже во вторую часть авторитетнейшей в то время публикации – «Собрания государственных грамот и договоров», подготовленную сотрудниками архива, где хранился список Степенной книги. Здесь она названа «воззванием» и трактуется как документ, имевший в середине XVI в. общегосударственное значение, – «О прекращении вопиющих притеснений, налогов и несправедливостей, в судах укоренившихся, от управления государством бояр, в продолжении малолетства государева; о строгом наказании за подобные впредь злодеяния и о пожаловании в окольничий Алексея Адашева для принятия челобитен от обидимых и для защиты немощных от руки сильных»5. Как видим, заголовок, данный источнику в «Собрании», так же как и у Карамзина, подчеркивал серьезность и важность намерений самодержавной власти в середине XVI в. устранить всевозможные злоупотребления, которые распространились во время малолетства Ивана Грозного. Правда, в отличие от Карамзина, издатели «Собрания» оказались более внимательными к палеографической стороне Хрущевского списка Степенной книги, впервые указав, что «воззвание» публикует – ся ими по списку, то есть отметили, что листы, на которых рассказывалось о речи Грозного, представляли собой копии неизвестного им оригинала.

Освященная авторитетом Карамзина и «Собрания», речь Грозного с тех пор в течение долгого времени рассматривалась как важный, хотя и не во всем ясный источник сведений о начале реформ середины XVI в. Ее, например, безусловно принимали историки С. М. Соловьев, К. Н. Бестужев-Рюмин6, активно поддерживали потомки последнего владельца рукописи Степенной книги – Хрущева, связывая с одним из своих предков даже саму запись речи Грозного. Такое отношение к памятнику объяснялось и тем, что после Карамзина и издания в «Собрании» никто не обращался непосредственно к оригиналу – рукописи, хранившейся в Московском архиве Коллегии иностранных дел. Особые обстоятельства созыва этого собора, казалось, подтверждали идею о том, что в России самодержавная власть в борьбе с боярством пыталась использовать земское представительство.

Первым усомнился в речи Грозного В. О. Ключевский. Однако и он, отметив наличие в ней противоречий с показаниями других источников, в целом не решился признать ее полностью недостоверной, а тем более фальсифицированной. По его мнению, собор 1550 г. с речью на нем Ивана Грозного – это «потерянный факт» в политической истории России XVI в. из-за искажения известий о нем в Хрущевском списке Степенной книги7. Близкую точку зрения высказал и Н. П. Лихачев. Не сомневаясь, что такой эпизод в русской истории середины XVI в. имел место, он лишь сожалел о его «искажении» в единственном дошедшем до нас списке, повествующем об этом8.

Перелом в отношении к фактам, изложенным в Хрущевской Степенной книге, произошел несколько позже и оказался связанным со статьями С. Ф. Платонова и его ученика П. Г. Васенко. Правда, и Платонов не избежал влияния общераспространенной точки зрения. В своей статье 1883 г. «Заметки по истории московских соборов» он еще не сомневался в подлинности речи Грозного на соборе 1550 г., равно как и в реальности самого собора9. Но уже в статье, опубликованной в 1900 г., Платонов решительно отрицает подлинность речи Грозного в записи по Хрущевскому списку Степенной книги. Аргументы Платонова сводились к следующему. Во-первых, историческая ситуация 1550 г. не дает основания утверждать, что такой собор должен был произойти и на нем пришлось выступить Грозному. Во-вторых, речь Грозного нам известна из одного, сравнительно позднего списка, каким является Степенная книга Хрущева. Впервые после многих лет обратившись к оригиналу Хрущевского списка Степенной книги, Платонов обнаружил, что запись речи в нем находится на вставных листах более позднего, чем весь список Степенной книги, времени. По мнению Платонова, интерполяция этих листов с речью произошла в период между концом XVII в. – 1742 г.10

Выводы Платонова были развиты Васенко11. Знаменитая речь Грозного оказалась написанной на бумаге, отличной от остальной части рукописи Степенной, к тому же листы с речью были вставлены позднее, вместо удаленных из рукописи оригинальных листов. Почерк вставных листов резко отличался от почерка всей рукописи.

Но на этом сюрпризы Хрущевской Степенной книги не кончились. Ученый обнаружил в ней еще две вставки. Первая, написанная на той же бумаге и тем же почерком, что и вставка речи Грозного, рассказывала о сватовстве великого князя Литовского Александра к дочери Ивана III Елене. Факт этот общеизвестный и реальный в русской истории. Однако вставка сообщала ряд неизвестных подробностей. Согласно ей, великий князь после совета с митрополитом Симоном решил провести обручение в Москве. А «во второе лето» княжна в сопровождении боярина Якова Захарьича «со товарищи» была отправлена в Вильну «до венчания и о укреплении, чтоб жить в любви, и греческой веры не отымать». Яков Захарьич затем возвратился в Москву, а в Литву сопровождать княжну отправились дворянин Иван Андреевич Чевкин-Дурново «со товарищи», игумен из Переславля-Залесского, протопоп, два попа и два дьякона. Прибыв туда, Чевкин-Дурново сообщил великому князю о требовании его зятя, чтобы Елена отказалась от греческой веры и перешла в католичество. Далее повествовалось о смерти Елены и сообщалось, что «Иван Чевкин и иже мнози от нужды помроша». Опечаленный великий князь пожаловал родственников умершего дворянина, в том числе «Иванова сына Чевкина Михаила волостью в Кашире и иными различными милостьми в утешение и глагола им: "мне вашего горше яко дщерь свою погубил. Вам же аз мздовоздам за смерть отцов ваших, и матерей, и дядей и братии"».

Вторая вставка представляла собой подлинные листы текста Хрущевского списка Степенной книги, механически перенесенные в другое место.

Характеризуя первые две вставки, Васенко заметил, что «почерк всех вставок – грубый полуустав исхода XVII в., идентичный и не встречающийся ни в каком другом месте рукописи. Для помещения вставок употреблялись одинаковые приемы: вырезали листы рукописи и вместо них пришиты или приклеены новые, причем 7 листов старого текста заменены 9 листами вновь написанного»11.