Преступление и наказание в английской общественной мысли XVIII века: очерки интеллектуальной истории: читать начало книги онлайн

– Джонатан Уайльд – не сыщик и не персонаж из книги. Это чрезвычайно ловкий преступник, и жил он в XVIII веке, где-то в 1750-х годах.

– Ну, тогда он мне ни к чему. Я человек дела.

– Мистер Мак, самым полезным делом для вас было бы запереться у себя дома месяца этак на три и по двенадцать часов в сутки изучать историю преступлений. Все в мире повторяется. Джонатан Уайльд управлял лондонскими преступниками, продал им свои мозги за пятнадцать процентов комиссионных. Колесо описало полный круг, и снова показалась та же спица[385].

За следующие два года появилось более тридцати баллад, пьес, брошюр и коротких биографии Шеппарда и Уайлда. В октябре и ноябре 1724 г. были напечатаны (анонимно!) два коротких очерка о жизни Джона Шеппарда: первый – «История замечательной жизни Джона Шеппарда» второй – «Повествование о всех преступлениях и побегах Джека Шеппарда, изложенное им самим во время пребывания в камере после того, как он был схвачен на Друри-Дэйн», а в июне 1725 г. журналистское жизнеописание Джонатана Уайлда – «Правдивое и подлинное описание жизни и деяний Джонатана Уйалда». Все они стали бестселлерами, а «автобиография» Шеппарда выдержала до восьми изданий за несколько недель. Безусловно, эти произведения являются блестящими образцами криминальной биографии, в которых на основе которых впоследствии был сконструирован миф о противостоянии двух знаменитых преступников, к середине XIX в. обретший собственную жизнь. Именно эти тексты стали выполнять функцию ресурса для последующих дискурсов и репрезентаций образов Шеппарда и Уайлда. Как справедливо замечает Л.П. Репина, «главную роль в формировании исторической памяти играет не столько событие, сколько представление о нем, его мысленный образ, в который вкладывается важный для общественного сознания реальный или мифический исторический смысл»[386].

Тем не менее, предприимчивый Джон Эпплби заказал три лучшие биографии своему лучшему автору – Дефо. Отрывки из очерков Дефо воспроизводились в различных изданиях «Ньюгейтского календаря» на протяжении XVIII столетия, естественно без ссылки на автора, что неудивительно, ибо даже Генри Филдинг, почерпнувший у Дефо сведения о герое своей сатирической повести «Джонатан Уайлд Великий», не «упоминал его имени, хотя охотно ссылался на своих учителей и предшественников»[387]. Это был длительный и сложный процесс, развернутый в пространственно-временных структурах, когда первоисточник подвергался неоднократным пере-интерпретациям и пере-описаниям, а жизни двух реальных людей обрастали легендами и смыслами, которых изначально не было, а их слова и действия подобно невидимым нитям сплетались в полотно социального контекста эпохи. И Шеппарда, и Уайлда можно причислить к категории «странных людей» поражавших современников своей непохожестью на других. «Такие незаурядные люди существовали во все времена. Принятые правила поведения – в том числе и в частной жизни – были им не указ. Они действовали “по-своему”, вызывая то недоумение, то возмущение, то восхищение окружающих»[388].

Биографии Шеппарда и Уайлда – идеальны для анализа в рамках казуального подхода предложенного Ю.Л. Бессмертным. Их неординарные поступки так резко контрастировали с принятыми в обществе стереотипами, что их можно с высокой степенью вероятности классифицировать как казусы. «Соглашусь, что индивидуальное поведение может изучаться и через анализ случаев, в которых человек выбирает между различными вариантами принятых норм. Но наиболее показательно все-таки казусы, в которых персонаж избирает вовсе не апробировавшийся до сих пор вариант поведения. Это может быть поведение, пренебрегавшее нормами, [эскапады Шеппарда – авт.], или абсолютизировавшее их [рациональное капиталистическое «предприятие» Уайлда и его безукоризненное «служение» закону – авт.]…»[389]. Именно общественный резонанс вокруг этих фигур привлек внимание Дефо, во многом благодаря которому их поведенческие паттерны превратились в исторические казусы, сохранившиеся в коллективной социальной памяти. «Возможно, что стареющий Дефо не одобрял легенды, которые быстро кристаллизовались вокруг Шеппарда и Уайлда, хотя, будучи их биографом, он в значительной степени нес ответственность за них»[390].

Создание мифов началось быстро, так через несколько месяцев после казни Уайлда пантомима «Арлекин Шеппард» с успехом шла на Смитфилдском рынке в разгар Варфоломеевской ярмарки. В 1728 г. последовала упоминаемая выше «Опера нищего» Гэя – «ньюгейтская пастораль», в которой Уайлд превратился в скупщика краденого Пичема, а Шеппард – в благородно-утонченного грабителя Макхита. Томас Уолкер, мечтая повторить успех Гэя, взял в качестве основы анонимную пьесу «Разрушитель тюрем»[391], ввел туда легко узнаваемые фигуры – Шеппарда и Уйалда, в свою пьесу «Опера квакеров», постановка которой, однако, с треском провалилась[392]. Миф о Шеппарде и Уайлде оказался настолько живучим, что в XIX в. пересек океан, присоединившись к газетным историям о преступниках Неде Келли в Австралии и Джесси Джеймсе в Америке, и затем в XX в. получил очередную реинкарнацию в «Трехгрошовой опере» Бертольда Брехта. «Так, архетипическая тень противостояния Шеппарда и Уайлда прослеживается и в многочисленных современных фильмах о побегах, например, картине «Мотылек» (1973), где главную роль исполняет изящный Стив Маккуин, чье круглое мальчишеское лицо странно напоминает оригинальный портрет Шеппарда кисти Торнхилла»[393].

«Природа исторического события такова, что рассказ о нем не может быть исчерпывающим и прозрачным. Это можно сказать как о рассказе свидетеля, так и о сочинении историка. И в том, и в другом случае есть место для отбора данных, упрощения сложных связей, акцентирования одних аспектов происходящего и исключения/забвения других»[394]. Дефо, как очевидец описываемых событий, к тому же необычайно энергичный, ловкий и опытный публицист, знал, как одновременно угодить читательской аудитории и ненавязчиво позволить ей извлечь из предлагаемого нарратива некий нравственный урок. Поэтому «История замечательной жизни Джона Шеппарда»[395]предваряется пространным обращением к жителям Лондона и Вестминстера, в котором, по-видимому, еще и для того, чтобы заранее избежать обвинений в неразборчивости и страсти к наживе разъясняются причины обращения к столь низменному предмету. «Достопочтенные джентльмены, Ваш опыт не раз убеждал вас, что согласно вечной максиме, нет иного способа защитить невинных, кроме как наказать виновных. Преступления, в изобилии совершающиеся в густонаселенных городах, являются не чем иным, как следствием аморальных склонностей худших представителей человеческого рода. Среди самых вопиющих злодеяний нашего времени взломы, поджоги, ограбления на большой дороге, мошенничество, практикующиеся повсеместно, следствие чего под угрозой не только Ваша собственность, но и жизни». Если законодательная власть выписывает рецепты против этого зла, то задача каждого члена общества в том, чтобы способствовать претворению буквы закона в практическую плоскость. Как мы видим, налицо апелляция к гражданскому самосознанию, ибо, по мысли автора, усилия частных лиц и их содействие магистратам в исполнении законов способствуют торжеству правосудия и добродетели. При этом резюмируется, что наличествуют хоть и небольшие, но значимые успехи в борьбе с различными формами социального зла: закрываются игорные дома, а «самые отъявленные и распущенные проститутки испытали гнев божественного возмездия»[396]. Но пример Шеппарда уникален в силу того, что он демонстрировал исключительно дерзкое даже по меркам описываемого времени пренебрежение законами, и «не было в Англии тюрьмы, способной удержать его в своих стенах»[397]. Примечательно, что биография Шеппарда презентуется как «чуждая басен и вымыслов и потому состоящая из невероятных, но бесспорных событий, свершившихся на порогах Ваших жилищ»[398]. Примечательно, что для усиления эффекта достоверности указаны источники информации: это материалы судебных дел, свидетельства потерпевших, служителей Ньюгейта, ньюгейтского капеллана преподобного Вагстаффа, ну, и конечно, исповедь самого Шеппарда.

Остается открытым вопрос, какова степень авторства самого Дефо, так как «История Джона Шеппарда» в плане структуры и стилистики во многом соответствует не перу зрелого мастера художественной прозы, а скорее незамысловатым ньюгейтскими биографиям. В нем хаотично перемешаны сенсационные факты о преступлениях Шеппарда и его «коллег» по ремеслу, детальные описания его побегов, благочестивые воззвания, саркастические диалоги, исключительно вульгарные жаргонизмы и напоминающие бухгалтерскую отчетность сведения об украденных Шеппардом вещах. «Разнородный характер «Истории» очевиден. Есть отрывки, которые являются, очевидно, прямыми выдержками из официальных судебных документов. Есть увлекательные, но запутанные сообщения о методах побега Шеппарда… Есть вставки религиозной проповеди и призывы к раскаянию, несомненно, исходящие от преподобного Вагстаффа»[399]. Действительно история носит отпечаток коллективного творчества тайбернских журналистов Джона Эпплби, как композиция из текстов, подвергнутых спешной, а потому зачастую небрежной редакторской обработке. Примечательно, что отказ от авторства был своего рода литературным «брендом» Дефо. Недаром большинство его произведений написаны в форме автобиографий главных героев, а сам автор выдает себя за издателя или редактора, подчеркивая, что всего лишь сглаживает слишком откровенные подробности, но ни в коем случае не меняет смысла и сути судьбы своих персонажей. «Все произведения Дефо написаны в виде бесхитростного рассказа обычного, ничем не примечательного человека. о произошедших событиях из собственной жизни. При этом романист старается быть точным в мельчайших деталях, добросовестно описывая все поступки героев»[400]. Жизнь Шеппарда была уже готовым сюжетом, которому следовало придать максимальную достоверность, представив ее от лица самого главного героя, в чем Дефо не было равных. «Навестив преступника, Дефо вернулся из тюрьмы с мнимым письмом Шеппарда и стихами, будто бы им же написанными. Кроме того, он договорился с Шеппардом о том, что в день казни, уже стоя с петлей на шее, тот позовёт своего «друга» и вручит ему памфлет (конечно же, написанный Дефо!), как свою предсмертную исповедь. Подробнейший отчёт обо всём этом Дефо поместил в своей газете»[401]. Беседа Шеппарда и Дефо – установленный факт, об этом пишет Питер Акройд в знаменитой биографии Лондона, вручение исповеди перед казнью более сомнительное утверждение, но очевидно, что «Повествование о всех преступлениях и побегах Джека Шеппарда», обезоруживающе откровенное, иногда ироничное, но всегда правдоподобное, выдержано в традициях творческой манеры и стиля Дефо. Именно компаративный анализ обоих произведений позволяет не просто реконструировать образ Шеппарда, а показать эволюцию и специфику преступной психологии в контексте современных социальных реалий.

Итак, самый знаменитый английский преступник, «юный по годам, но старик по грехам», родился в 1702 г. в приходе Степни и должен был продолжить славную династию плотников. Его отец скончался, когда Джон был еще очень мал, и мать, будучи не в состоянии содержать троих детей, отдала его в работный дом на Бишопсгейте[402]. Абсолютно естественный и логичный поступок в условиях описываемого времени, когда детей наравне с взрослыми рассматривали в качестве полноценной рабочей силы, а детские заработки как чистую прибавку к семейному доходу. Через полтора года его взял к себе для обучения азам плотницкого ремесла некий мистер Вуд. В его доме на Друри Лэйн Джон провел семь лет, зарекомендовав себя прилежным, послушным и здравомыслящим юношей. «Но, увы! За год до истечения семилетнего срока в качестве подмастерья состоялось его роковое знакомство с Элизабет Лайон, именуемой еще Эджворт Бесс из Миддлсекса, очаровавшей юного плотника и приобщившей его к распутству, в котором они оба погрязли, сожительствуя подобно мужу и жене»[403]. Это была отправная точка нравственной деградации Джона, для которого честный труд отныне превращается в ненавистное ярмо. Он начинает достаточно жестко конфликтовать со своим хозяевами и даже избивает миссис Вуд, «добрую женщину, пытавшуюся вразумить его и отговорить от общения с этой распущенной «львицей»[404]. Уже в этом возрасте Джон обнаружил «магическую» способность виртуозно выбираться из запертых помещений, впервые использовав ее, когда помог своей возлюбленной сбежать из тюрьмы в Сент-Джайлс-Раунд-хаус, куда ее поместили за кражу золотого кольца. В июле 1723 г. вместе со своим хозяином они производили ремонтные работы у мистера Бэйнза, из лавки которого он украл рулон фланели длиной в двадцать четыре ярда, а пробравшись в его дом ночью, поживился еще семью фунтами и товарами на сумму четырнадцать фунтов. «Мы полагаем, что это было первое совершенное им преступление», – рассуждает автор, – после чего из-под мудрой отеческой опеки он попал в компанию самых развращенных лондонских негодяев – Джозефа Блейка по прозвищу Blueskin[405], Уильяма Филда и Джеймса Сайкса, прозванного Hell and Fury»[406]. По-видимому, Джон еще не перешел окончательно на нелегальные источники дохода, так как следующее ограбление состоялось 23 октября 1723 г. в доме мистера Чарльза, где он выполнял плотницкие работы. На этот раз добыча была более богатой: «7 фунтов 10 шиллингов, пять серебряных ложек, 6 простых золотых колец, одно кольцо с монограммой, отрез хлопчатобумажного полотна и четыре швейных манекена»[407]. В этом преступлении, совершенном при участии его брата Томаса, Шеппард признался преподобному Вагстаффу перед последним побегом из Ньюгейта.

Из изложения, переполненного подробностями касательно украденного имущества, оставалось абсолютно непонятным, в чем же заключалась причина стремительной трансформации благоразумного подающего надежды юноши в отпетого негодяя. Ответ на этот вопрос дается в «Повествовании о всех преступлениях и побегах Джека Шеппарда». С самого начала рассказчик постоянно «исправляет» первую биографию, разбавляя сухие факты эмоциональным компонентом, поэтому достигается чувство близости и конфиденциальности с читателем. Шеппард добавляет убедительные новые подробности о своем детстве в Спиталфилдсе, отношениях с матерью и братом Томасом и бурном романе с Элизабет Лайон.

Этот интерес к детству и воспитанию субъекта, как фундаменту для формирования характера, является явным признаком рассматриваемой биографии. Шеппард повествует о своих неоднозначных взаимоотношениях с четой Вудов, и чего мы можем заключить, что его дурные склонности проявились гораздо раньше, чем он «официально» нарушил закон: «Мы провели под одной крышей шесть лет в частых ссорах и склоках. И хотя я не могу утверждать, что я был лучшим из слуг, но признаю, если бы мне давали меньше свободы, я бы не свернул на дурную дорожку. Мои хозяева строго соблюдали Субботу, но ни для кого не было секретом, что я осквернял День Господень как мне заблагорассудится»[408]. Так, мы узнаем, что первая кража Шеппарда осталась безнаказанной. «В “Истории моей жизни” утверждается, что моим первым преступлением было ограбление мистера Бэйнса. К своему стыду я вынужден признаться, что это произошло раньше, когда я украл две серебряные ложки в таверне на Чаринг Кросс, за что я прошу прощения у Господа и у тех, кто понес несправедливую кару за мое нечестивое деяние»[409].

В автобиографии совершенно в другом свете раскрывается история с вышеупомянутым мистером Бэйнсом: «В двенадцать часов ночи я снял деревянные засовы с окна, влез в дом, набрал разного добра на четырнадцать фунтов, вернул засовы на место и покинул дом. На следующий день я вернулся, чтобы поставить ставни, и застал мистера Бэйнса и его супругу крайне удручёнными потерей. Из разговора с ними я узнал, что они подозревают в краже женщину, арендовавшую у них комнату. Я утешал их, внешне выказывая сочувствие, а бедные люди и не подозревали, что изливают душу вору»[410]. В этой истории раскрываются его отношения с родственниками – братом и матерью. Томас, заметив в сундуке Джона рулон фланели, о чем не преминул доложить хозяину. «Мистер Вуд верно догадался, что я украл ткань. Он хотел известить об этом мистера Бэйнса, но прежде чем он это сделал, я сам навестил его, поколотил и пригрозил, что, если он испортит мою репутацию, ему придется еще хуже. Но опасность еще сохранялась. Поэтому я заявил хозяину, что этот кусок ткани мне дала моя мать, приобретя его у ткача в Спиталфилдсе. Бедная женщина подтвердила мою историю, и, выгораживая своего непутевого сына, целый день бродила по Спитафилдсу в компании мистера Бэйнса в поисках несуществующего ткача»[411]. На этот раз Шеппард отделался легким испугом, ему пришлось вернуть ткань и принести извинения женщине, заподозренной в краже, но начало преступной деятельности было положено.

Из «Повествования» читатель узнает, что первый арест Шеппарда был не за кражу, а за то, что он нарушил свои обязанности ученика-плотника. Ночь, проведенная в тюрьме святого Климента, была единственным зафиксированным, а потому уникальным, эпизодом из жизни нашего героя, когда он не пытался совершить побег. Но в восемнадцать лет Шеппард становится полностью неуправляемым. «Затем я стал грабить почти всех, кто стоял у меня на пути»[412], – признается он, и остается только гадать, что превалирует в этом утверждении – позерство или сожаление о содеянном.

«Грабить и убегать» – именно такому алгоритму отныне подчиняется жизнь Шеппарда. В природе типовые реакции поведения в ситуации опасности «представлены формулой «борьба, бегство, замирание», которая в социальной интерпретации приобретает вид «агрессия, уход, выжидание». Социальная агрессия может выражаться в физической, словесной и предметной формах»[413]. Джон сочетал их все. О его рукоприкладстве, когда он избивал своих жертв, мы писали выше, и подобных упоминаний в обеих биографиях немало. В «Истории» подробно описывается целая серия крупных краж со взломами, причем жертвой одной из них стал даже его собственный опекун, «добрый покровитель», мистер Книбон, который пытался заменить ему умершего отца. Как правило, он никогда не действовал в одиночку, ему ассистировали «коллеги» по преступному ремеслу. Так, 12 июля 1724 г. он в компании Дзозефа Блейка и Уильма Филда пробрался в магазин мистера Книбона, где «за три часа негодяи набрали на сумму пятьдесят фунтов следующее: восемнадцать ярдов сукна, парик, бобровую шапку, две серебряные ложки, носовой платок и перочинный нож»[414]. Также в «Истории» отражены случаи, когда Джон проявлял и предметную агрессию, разряжая внутреннее напряжение путем бесцельного разрушения или повреждения вещей. После первого побега из Ньюгейта он устроил целую серию безобразий: «предварительно поев жирных устриц и заглотив добрую порцию бренди, он вызвал цирюльника и при полном параде отправился в молочную лавку, снес дверь с петель и учинил форменный погром, расколотив горшки и миски и устроив настоящий потоп из сливок и молока»[415].

Джон не чурался и карманных краж, и ограблений на большой дороге. Спустя неделю Шеппард и вышеупомянутый Блускин совершили нападение на экипаж, облегчив кошелек путешествующей в ней леди на полкроны, а 20 июля остановили карету мистера Партиджера, оглушили пьяного джентльмена ударом рукояти пистолета и забрали его кольца и три шиллинга. Любопытно, что в «Повествовании» содержится расширенная версия этих эпизодов, где Шеппард дает далеко не лестную характеристику своим «партнерам». Уильям Филд, по его словам, это «самый отпетый мерзавец, из тех, кто осквернял своим дыханием воздух Англии»[416]. Чуть менее «лестно» он отзывался о Джозефе Блейке (Блускине): «В противоправных деяниях он преуспел куда более меня, на его совести бесчисленное количество преступлений, за которые были приговорены к смертной казни четыре его подельника… Несмотря на то, что он отличался крепким телосложением и был способен на любое злодеяние вплоть до убийства, нрав его был куда менее решительным…Прошлым летом мы наняли двух лошадей в таверне на Пикадилли и отправились в Энфилд-Чейз[417]. Мимо нас проезжал экипаж с четырьмя юными леди, на руках которых поблескивали золотые часы. Я приказал немедленно атаковать их, но в этот момент мужество покинуло Блускина, он заявил, что прежде должен освежить лошадь, но пока он провозился, кареты и след простыл, как, впрочем, испарилась надежда поживиться богатой добычей. Говоря вкратце, Джозеф Блейк был никчемным компаньоном, горе-вором, и, если бы он не попытался перерезать горло Джонатану Уайлду, о нем бы никто и не вспомнил»[418].

По нашему мнению, в биографиях ярко отразилась картина духовного мира и ценностных ориентаций преступников. «Идеология разбойников – праздная жизнь, большие деньги… Члены группы не способны чувствовать нравственных обязательств даже друг перед другом. Каждый готов при опасности броситься сторону, а при виде наживы – вцепиться соучастнику в глотку»[419]. Очевидно, что векторы, задающие направление поведению закоренелых преступников, совершенно отличны от мотивации обывателей. При этом деформация нравственных барьеров вплоть до абсолютной деградации автоматически не означает полное отсутствие нравственности. «Выражение “духовно нищий человек”, которым часто нарекаются преступники, совсем не есть констатация отсутствия у них нравственности, а есть лишь негативная оценка ее содержания с позиции принятых в обществе морально-этических категорий. В этом отношении есть основание рассматривать преступную нравственность как форму асоциальной групповой морали»[420]. В эту асоциальную групповую мораль, как очень жёсткую систему ценностных координат преступного мира вписываются яркие эпизоды, которые живописуются в обеих биографиях. В «Истории», например, повествуется о том, как приятель Шеппарда Сайкс, а по совместительству агент и помощник Джонатана Уайлда, пригласил его в трактир, чтобы поиграть в кегли, и сдал констеблю Прайсу, доставившего того в тюрьму Св. Джайлса, откуда тот не преминул сбежать в первую же ночь, связав одеяло с простыней и спустившись по ним со второго этажа. Пребывая в Ньюгейте, Джон жаловался на практику взаимных обвинений и сдачи подельников в обмен на смягчение приговора. «Иногда он был серьезен, размышляя о своей порочной жизни и нечестивых деяниях… часто сетовал на разложение воровского братства, заявляя, что если все были такими “твердыми петушками”[421] как он, то репутация английских воров поднялась бы на такую недосягаемую высоту, что отпала бы необходимость в тюремщиках и палачах»[422]. В «Повествовании.» Джек высказывается настолько сардонически-рационально, что за его голосом явно звучит голос самого Дефо: «Я всегда осуждал “вороловов”[423] и тех, кто дает объявления о вознаграждении за возвращение украденных вещей в нарушении двух парламентских актов; вышеупомянутые вороловы ведут роскошную жизнь, открыто содержа конторы по оказанию подобного рода услуг, и они заслуживают виселицы куда более тех, кого они посылают раз в месяц в тайбернскую петлю как своих представителей»[424].

Вообще коллекция искромётных острот Шеппарда составляет значительный пласт биографии, хотя трудно определить, где заканчивалось чувство юмора тайбернского висельника, а начинался сарказм великого романиста. «Шутки Шеппарда и его неудержимое остроумие среди ужаса и грязи Ньюгейта великолепно раскрывают его стоический характер и естественную браваду. Этот растущий интерес к личности преступника является новым для жанра криминальной биографии. Опять же, в них можно обнаружить явно сочувственный интерес автора “Молль Флендерс”»[425]. «А теперь следует обратиться к поведению мистера Шеппарда в дни, предшествовавшие его последнему побегу… Молодая женщина, стиравшая его белье, как-то пришла с заплывшими от синяков глазами, и Шеппард спросил ее, как долго она замужем. – Откуда Вы узнали это, сэр? – Не отрицай очевидное, Сара, брачное свидетельство у тебя на лице»[426]. Один джентльмен в шутливой манере пригласил его к себе в гости, на что Шеппард ответствовал, что нанесет визит чуть позже, добавив, что он так же надежен, как и его слово. Когда ирландский священник призвал его не злоупотреблять алкоголем, тот парировал, [обыгрывая национальные стереотипы – авт.] что последует за ним, как только преподобный подаст ему личный пример. Подобных острот в «Истории» немало, среди них есть и каламбуры: «Как можно думать о том, чтобы облегчить душу, будучи закованным в кандалы?»; «Да, сэр, я – Шеппард, и все арестанты Лондона – моя паства, и стоит мне покинуть пределы города, они устремляются за своим пастырем по пятам», и, наконец, самое знаменитое восклицание, облетевшее весь Лондон: «Один напильник стоит всех Библий мира!» Действительно ли сам Шеппард произнес эти фразы в том виде, в котором они цитируются в «Истории», или же Дефо отполировал афоризмы Шеппарда, придав им емкость и лаконичность? Последняя реплика презентуется как часть гневной конфронтации с преподобным Вагстаффом: «Когда его посетил в замке преподобный мистер Вагстафф, он уговаривал его перед лицом смерти облегчить душу и назвать имена тех, кто способствовал его предыдущему побегу и снабдил инструментами, Шеппард же со стремительным и страстным движением парировал: «Не задавай мне таких вопросов; один напильник стоит всех Библий в мире!»[427]Чтобы поймать этот момент, явно требовался проницательный наблюдатель – писатель или биограф.

Как отмечается в «Истории», трудности тюремного быта (отсутствие света, постоянное пребывание в кандалах) Шеппард переносил с философским спокойствием без единой жалобы, а вот признаков раскаяния у него не наблюдалось вовсе. Он богохульствовал, употреблял грубые ругательства во время службы, как-то назвав священников «пряничными рылами», и, как с прискорбием сообщается, «единственное, что полностью занимало его ум перед лицом вечности, так это мысли о побеге»[428]. В «Истории» рассказывается, как Шеппард несколько раз показывал охранникам, как вскрывает кандалы с помощью гвоздя. Его оковы ежедневно проверялись, и сам Шеппард находился под постоянным наблюдением. Сухая констатация фактов «оживает», когда изложение о пребывании в стенах Ньюгейта идет от лица самого Шеппарда. С шокирующей непосредственностью он повествует о том, как водил за нос своих тюремщиков и бывшего благодетеля мистера Нибона. Здесь мы приведем образец литературного «чревовещания», на наш взгляд, по экспрессивности не уступающий откровениям Молль Флендерс: «После того, как в течение нескольких дней я услаждал любопытство страждущих публичным спектаклем, я решил, что бежать, будучи закованным в ножные кандалы, будет, по меньшей мере, непрактичным. Но так как охранники самым пристальным образом наблюдали за моими посетителями, то никто не мог снабдить меня необходимыми приспособлениями. К счастью, я нашел на полу маленький гвоздь, и после небольшой тренировки обнаружил, что большой замок, скреплявший цепь со скобами легко открывается. Я проделал это несколько раз к своему превеликому удовольствию, но лишенный инструментов и, следовательно, возможности пролезть в дымовую трубу, я оставался в вынужденном бездействии. Между тем, мои тюремщики застали меня совершенствующимся в этой нехитрой практике…»[429]. Не скрывая издевки, Шеппард признается, что играл с охранниками как кошка с мышкой, демонстрируя свое «искусство». «Прежде чем они приковали меня обратно, я показал мистеру Питту, мистеру Роузу и мистеру Перри, как открываю кандалы с помощью гвоздя. Это мое умение не стоило и сотой доли шума, который подняли лондонские зеваки, любой кузнец без особых усилий справился бы с этим. Меня облачили в восхитительную пару новых кандалов, при этом присутствовал мистер Нибон. Со слезами на глазах я умолял его, чтобы на меня не надевали эти ужасные оковы, повторял дрожащим голосом, что сердце мое будет разбито. Мистер Нибон не сдержался от слез и использовал все свое красноречие, дабы смягчить тюремщиков, что, впрочем, не возымело никакого эффекта. Между тем, я испытывал к ним всем глубочайшее презрение и разыграл вышеупомянутый спектакль исключительно для того, чтобы усыпить их бдительность. Они поднялись наверх и отсутствовали еще час, в течение которого я проделал мой эксперимент несколько раз, растерев запястья до крови, чтобы пробудить в них жалость. Мои усилия были тщетными, хотя от случайных зрителей[430] я получил некоторое количество медных и серебряных монет. Признаюсь, я нуждался в более полезных металлах, из которых делают пилы, долото и напильники, для меня они представляли куда большую ценность чем все содержимое мексиканских шахт, хотя в моих обстоятельствах было трудно ожидать что-нибудь из этого списка»[431].

Еще одна вещь, которую показывает автобиография, заключается в том, что фантастическая способность Шеппарда выбираться из запертых помещений вовсе не была загадкой. Она явилась прямым следствием его выдающихся навыков плотника и строителя, усвоенных во время шестилетнего обучения, а также унаследованным от отца и деда. Его огромная физическая сила вместе с гибким телом гимнаста сочетались со знанием состава строительных материалов и инстинктивным пониманием конструкции (и деконструкции) любого вида замка, стены, окна, бруса, шипа, дымохода, пола, потолка, крыши или погреба. Однажды он дерзко похвалил хранителя Ньюгейта за высокое качество железных изделий тюрьмы, только что «обработав» один из его самых грозных шипов. В «Истории» два побега Шеппарда из Ньюгейта презентуются в таком ключе, чтобы раздуть их до размера сенсации и ошеломить читательскую аудиторию. Тут следует обратить внимание на два важных момента. Во-первых, это неоднократное утверждение о сверхъестественной природе способностей Шеппарда, причем для усиления эффекта используется эмоционально и экспрессивно окрашенная лексика. «Когда хранители обнаружили камеру пустой с кучей мусора на полу, они впали в состояние оцепенения от ужаса, охватившего их… Многие способы, с помощью который он совершил этот чудесный (miraculous) побег, так и остались тайной (secret) для всех… За несколько часов в кромешной тьме проделал удивительные вещи (wonders), с которыми несколько умельцев не справились бы при свете дня за целые сутки!.. Его кандалы нигде не нашли. удивительно (astonishing), как он пролез в них через дымовую трубу. Единственный ответ, который приходил в голову обитателям Ньюгейта, что той ночью явился дьявол собственной персоной и помог ему»[432]. Во-вторых, в обоих случаях автор выступает как апологет ньюгейтской администрации, на которую общественное мнение возложило ответственность за то, что такой опасный негодяй ускользнул от правосудия. Причем, когда речь идет о первом побеге, перечисляются конкретные меры, предпринятые специальным поисковым отрядом для поимки опасного преступника. «Их усердие было поистине ненасытным, они не жалели ни денег, ни времени, чтобы вернуть его, дабы он понес заслуженное наказание»[433]. Удача улыбнулась им, они напали на след, который в конце концов вывел их на Финчли Коммон, где в одном из домов расположился Шеппард и его сообщник Уильям Пейдж, для маскировки переодетые в голубые халаты и белые фартуки мясников. Затем следует яркое описание короткой осады, перестрелки, захвата двух «горе-мясников» и их транспортировки в Ньюгейт, где воцарилась необъяснимая с точки зрения профессиональной солидарности радость: «Народ Ньюгейта ликовал, распевая “Слава Тебе, Боже”, и несколько дней на лицах сияли улыбки и поднимались полные бокалы»[434].

Когда Шеппард сбежал во второй раз, «опрометчивая и невежественная молва» опять обвинила тюремщиков в попустительстве и мздоимстве. «Но добрый нрав достойнейшего мистера Питта и его помощников сам по себе служит опровержением этих грязных домыслов, – негодует автор. – Да, им и раньше приходилось иметь дело с негодяями с душой черней ночи. Они честно выполняли свои обязанности, но они всего лишь люди, а им пришлось иметь дело с существом, превосходящим обычного человека, сверхъестественным Протеем[435], деяния которого говорят сами за себя»[436]. Ярким моментом автобиографии также является необычайно напряженное и показательное повествование о последнем побеге Шеппарда из Ньюгейта: «Это столь же поразительно, как знаменитый рассказ Казановы о его побеге из венецианской тюрьмы, воспроизведенное его мемуарах поколение спустя. Автор “Робинзона Крузо” всегда был очарован техникой, опытом и методом: как все на самом деле делается. С удивительной изобретательностью Шеппард сбежал вверх: сначала через дымовую трубу, затем через шесть наглухо запертых дверей, затем через тюремную часовню и, наконец, через крыши Ньюгейта»[437].

Девятичасовой побег в гениальной интерпретации Дефо превращается в исследование характера Шеппарда в состоянии стресса: «В полной темноте я едва не пал духом, так как сильно сомневался в успехе предприятия; но взбодрившись, приложил еще больше усилий, и менее чем через полчаса… вырвал коробку, укротив непокорную дверь. Затем я столкнулся с еще одним препятствием – дверью, снабженной большим количеством болтов, балок и замков по сравнению с тем, с которым мне приходилось иметь дело. Я действовал с великим воодушевлением в надежде на награду за мои труды… я чувствовал, что моя работа близится к завершению и моя судьба скоро будет решена»[438]. Дефо мастерски компонует чисто технические подробности с деталями, фиксирующими эмоциональное состояние Шеппарда, как человека, преодолевающего сильнейший стресс. Он оценивает ситуацию, выбирает стратегию действий, мобилизует свои индивидуальные энергетические ресурсы, реализует конкретные действия и оценивает результаты.

Этапы побега Джона Шеппарда[439]

Итак, алгоритм побега состоял из следующей последовательности действий: Шеппард освободил руки из наручников и маленьким гвоздем разжал одно из звеньев цепи, сковывающей ноги. Куском цепи он перепилил брус, загораживающий печную трубу, и поднялся по ней в «Красную комнату», «дверь в которую не отпирали семь лет». Гвоздем он открыл замок за семь минут и выбрался в коридор, ведущий в часовню. Потом с помощью штыря от одной из внутренних решеток открыл еще четыре двери. Открыв последнюю дверь, он очутился вне тюрьмы, над городскими крышами. Вспомнив, что забыл одеяло, он тем же путем, вернулся обратно в камеру. Затем снова вылез на крышу и по одеялу, приколотому штырем к каменной стене, спустился на землю, проник на чердак дома, примыкающего к тюрьме, и, дождавшись пока хозяева заснут, выскользнул на улицу.

Шеппард продемонстрировал не только ловкость и профессионализм, но прекрасное самообладание в экстремальных условиях и уже спустя короткое время пожинал плоды. Оказавшись на свободе, он «арендовал» за двадцать шиллингов пробойник и молоток, освободился от кандалов, замаскировался под нищего и отправился в свое последнее «турне» по Лондону. Здесь повествование приобретает сюрреалистический оттенок, как в картине Рене Магритта «Репродуцирование запрещено»[440]: «главный герой бродит по Лондону, слушая истории и баллады о своих собственных подвигах, расширяя и трансформируя чувство идентичности»[441]. «В ту ночь я пришел в подвал на Чаринг-Кросс, полакомился жареной телятиной и т. д., услышал, как дюжина людей говорила о только Шеппарде, и больше ни о ком другом, не подозревая, что я среди них. На следующий день я отправился в таверну недалеко от Пикадилли, где имел долгую беседу о Шеппарде с молодой женщиной. Я уверял ее, что он не сможет покинуть королевство, так как не пройдет и нескольких дней, как его схватят. Она же свою очередь пожелала, чтобы проклятие обрушилось на любого, кто предаст его. Я оставался там до вечера, я затем отправился на Хеймаркет, где смешался с толпой, которая внимала двум певцам, исполняющим баллады о Шеппарде»[442].

Здесь надо сделать ремарку, что Дефо, досконально знакомый с топографией Лондона, в своих романах мастерски живописал отталкивающее и манящее лицо большого города, заложив истоки урбанизма, как особой литературной традиции, получившей продолжение в творчестве У. Филдинга и Ч. Диккенса. Биографии Шеппарда не стали исключением, в них отобразился «многоликий облик Лондона – мрачные притоны и строгое величие улиц, соборы и кофейни, рынки и игорные дома, больницы и тюрьмы, площади и закоулки»[443]. Словно предчувствуя близкий конец, Шеппард старается получить максимум удовольствий, реализуя линию поведения, чью квинтэссенцию передает стихотворение «Выбор остроумца» Эдварда Уорда (1704):

Он предается чревоугодию и плотским утехам, что, впрочем, описано в высшей степени целомудренно, оставляя читателю простор для фантазии: «Я арендовал мансарду в бедном доме на Ньюпорт Маркет, и послал за рассудительной молодой леди, которая на протяжении долгого времени была истинной хозяйкой моего сердца и скрашивала мои дни. Он явилась и выказала мне всю поддержку, на которую была способна»[445]. Молодая особа передала послание матери Шеппарда, которая со слезами на глазах умоляла непутевого сына уехать из Англии и тем самым спасти свою жизнь. «Я искренне обещал последовать ее совету, – вспоминает Шеппард и тут же цинично добавляет, что в его намерения это никоим образом не входило»[446]. Питер Акройд объяснял эту самоубийственную приверженность Лондону тем, что Джон был истинным лондонцем, а потому не мог, да и не хотел действовать вне своей территории.

Вообще отношения Шеппарда с близкими людьми, безусловно, добавляют существенные штрихи к его психологическому портрету. Для личности преступника характерна разная степень нравственной нечувствительности, которая может дифференцироваться от нравственной хаотичности до нравственной деградации. В случае Шеппарда сфера родственных и половых отношений явно выпала из зоны нравственной регуляции «Примесь человеческих чувств у таких индивидуумов может сохраняться лишь к ограниченному кругу лиц: близким родственникам, жене, сожительнице, приближенным соучастникам по преступной деятельности. В крайней степени нравственной деградации может отсутствовать нравственная чувствительность и в отношении близкого круга лиц»[447]. Едва ли он испытывал нежные чувства к своей «бедной» матери, хотя последнее, что он сделал, пребывая на свободе, это купил для нее три четверти пинты лучшего бренди, в этом поступке больше позерства, чем сыновней заботы. Что же касается его отношений с противоположным полом, то обе биографии сохранили имя только одной его «визави» – Элизабет Лайон.

[385] Дойл А. Долина страха. Издание ФТМ, 1915. С. 12.

[386] Репина Л.П. «История события» в трансдисциплинарном пространстве// Событие и время в европейской исторической культуре. XVI – начала XX вв. / под ред. Л.П. Репиной. М., 2018. С. 18.

[387] Елистратова АА. Английский роман эпохи Просвещения. М., 1966. С. 101.

[388] Человек в мире чувств. Очерки по истории частной жизни в Европе и некоторых странах Азии до начала нового времени / отв. ред. Ю.Л. Бессмертный. М., 2000. С. 13.

[389] Гренди Э. Споры о «Казусе». Ответы на вопросы // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории /под ред. Ю.Л. Бессмертного. Вып. 1. 1996. С. 306.

[390] Introduction // Defoe on Sheppard and Wild…. P. 25.

[391] Англ. Prison-breaker

[392] Hughes L. A century of English Farce. L., 1956. P. 219.

[393] Introduction // Defoe on Sheppard and Wild… P. 26.

[394] Чеканцева З.А. Французская революция XVIII века как событие будущего // Событие и время в европейской исторической культуре… С. 209.

[395] [Defoe D.] The history of the remarkable life of John Sheppard…

[396] По всей вероятности, речь идет о развернувшемся в 1690-х гг. массовом движении за исправление нравов. В трактате одного из его идеологов Дж. Вудворда, «Размышление о прогрессе национального улучшения нравов» опубликованного в 1699 г., цели определялись в привлечении как можно большего числа волонтеров из массы населения, чтобы обеспечить бесперебойный доступ информации о преступлениях против религии и морали «…в обычные дни они должны ходить по улицам, рынкам, посещать различные публичные места, выискивать пьяниц и богохульников и доставлять их в магистраты; по воскресеньям задерживать тех, кто оскверняет себя работой в этот священный день, будь то выпас скота, доставка товаров и другие незаконные способы времяпровождения». Общества снабжали своих информаторов пустыми бланками ордеров на арест, и все, что оставалось сделать – это вписать туда имя нарушителя. Далее человек, уличенный в совершении греховного поступка, представал перед мировым судьей. После того как приговор (денежный штраф или тюремное заключение, в зависимости от тяжести проступка) приводился в исполнение, осужденный мог обратиться в суд с апелляцией, и если он проигрывал дело, то оплачивал судебные издержки в тройном размере. С 1690 по 1738 гг. общества инициировали более 101 673 судебных исков в связи с нарушениями религиозно-моральных норм. Подобная практика получила довольно широкое распространение, и вскоре доносчики стали негативным символом движения, что никак не способствовало его популярности в глазах критически настроенной общественности. См.: Эрлихсон И.М. Генезис идей социальной утопии в английской общественной мысли второй половины XVII – начала XVIII вв.: дисс… докт. ист. наук. М., 2009. С. 350–351.

[397] The history of the remarkable life of John Sheppard… Р. 15.

[398] Ibid.

[399] Introduction // Defoe on Sheppard and Wild.

[400] Громова И.А. Среда и личность в романах Даниэля Дефо: автореферат дис… канд. филол. наук. Н-Новгород, 2005. С.11.

[401] Чирков Ю.Г. Дарвин в мире машин. М., 2012. С. 17–18.

[402] Некоторые работные дома в XVII в. были частными, как, например, основанный в Лондоне в 1677 г. известным филантропом Томасом Фермином работный дом, где бедняки трудились в сфере хлопчатобумажной промышленности. Государственные работные дома появились в конце XVII в. в Бристоле (1696 г.), Кольчестере, Эксетере, Шэфтсбери и других английских городах (1698 г.) Однако условия в большинстве работных домов были таковы, «… как будто государство стремилось организовать жизнь и работу так, чтобы они стали менее желанными, чем самая нежеланная работа по найму, и на практике они часто использовались в качестве карательных мер». Так, работный дом на Брод-стрит, возведенный над кладбищенским участком, был крайне перенаселен. Поэтому его обитатели вынуждены были существовать в отвратительном зловонии, которое распространяли разлагающиеся трупы, так как могильщики закапывали гробы не достаточно глубоко в землю. См. например: Шумпетер ЙА. История экономического анализа. Т.1. Спб., 2001. С. 356.

[403] The history of the remarkable life of John Sheppard… P. 2.

[404] Англ. She-lion – игра слов. Ibid. P. 3.

[405] Англ. Blueskin – прозвище, по-русски «синюшный». В жаргонном употреблении означало также «пресвитерианин». Джозеф Блейк мог быть обязан своим прозвищем «синей погибели», как называли джин, или татуировкам, обильно покрывавших его кожу.

[406] Англ. Hell and Fury – Ад и Ярость.

[407] The history of the remarkable life of John Sheppard… P. 5.

[408] A narrative of all the Robberies, escapes &c. of John Sheppard… written by himself during his Confinement in the Middle-Stone Room,after his being retaken in Drury Lane // Defoe on Sheppard and Wild. P. 71.

[409] Ibid. P. 72.

[410] Ibid. Р. 73.

[411] Ibid.

[412] Ibid.

[413] Тазин И.И. Роль психической зависимости в индивидуальном механизме преступного поведения // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2014. № 5 (146). С. 138.

[414] The history of the remarkable life of John Sheppard. P.13.

[415] Ibid. P. 22–23.

[416] A narrative of all the Robberies. P. 75.

[417] Англ. Enfield Chase – район на севере Лондона.

[418] A narrative of all the Robberies… P. 77–78.

[419] Клименко И.И. Проблемы расследования и судебного следствия по делам о разбойных нападениях, совершенными организованными группами с проникновением в охраняемые помещения: автореферат дис… канд. юр. наук, Барнаул, 2001. С. 32.

[420] Тазин И.И. Роль нравственности в индивидуальном механизме преступного поведения // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2015. № 5 (158). С. 94.

[421] Англ. Cock – жаргонизм, обозначающий мужской половой орган.

[422] The history of the remarkable life of John Sheppard. P. 34.

[423] Англ. Thief-Taker General. В истории криминального мира яркий пример «синтеза несочетаемого» – преступник и борец с преступностью. Вороловы с одной стороны сотрудничали с преступными бандами, промышлявшими кражами, или даже входили в них, а после – возвращали краденное за крупное вознаграждение законным владельцам. Сотрудничали с полицией, иногда попросту «сдавая» соперников и конкурентов.

[424] A narrative of all the Robberies… P. 79.

[425] Introduction // Defoe on Sheppard and Wild. P. 17.

[426] The history of the remarkable life of John Sheppard… P. 48.

[427] Ibid. P. 50.

[428] Ibid. P. 51.

[429] A narrative of all the Robberies… P. 80.

[430] Присутствие посторонних лиц в камере неудивительно: Шеппарда официально посещали сотни экскурсантов, причем посещения производились на платной основе. Чемпион по боксу Фигг предложил Шеппарду померяться силами в рукопашном матче.

[431] A narrative of all the Robberies… P. 80–81.

[432] The history of the remarkable life of John Sheppard. P. 45–46.

[433] Ibid. P. 24.

[434] Ibid. P. 27.

[435] Сравнение Шеппарда с Протеем очень показательно. Морское божество, сын Посейдона, Протей обладал способностью принимать облик различных существ. Протей как объект аллегорических толкований ассоциировался с легкомыслием, переменчивостью.

[436] The history of the remarkable life of John Sheppard. P. 47.

[437] Introduction // Defoe on Sheppard and Wild. P. 18.

[438] A narrative of all the Robberies… P. 83.

[439] URL: https://steemit.com/blog/@steemmaster/the-most-famous-stories-of-jailbreak-the-best-ones-only

[440] Другое название картины «Портрет Эдварда Джеймса». Герой картины смотрит на себя в зеркало, но вопреки закону отражения (симметрии относительно плоскости) вместо лица видит свой затылок, в то время как каминная полка и лежащая на ней книга отражаются правильно.

[441] Introduction // Defoe on Sheppard and Wild… P. 22.

[442] A narrative of all the Robberies…. P. 85.

[443] Михальская Н.П. Чарлз Диккенс. М., 1987. Режим доступа: http://charles-dickens.ru/books/item/f00/s00/z0000005/st005.shtml (дата обращения: 01.07.2016).

[445] A narrative of all the Robberies… P. 85–86.

[446] Ibid. P. 86.

[447] Тазин И.И. Роль нравственности в индивидуальном механизме преступного поведения… С. 93.