Преступление и наказание в английской общественной мысли XVIII века: очерки интеллектуальной истории: читать начало книги онлайн

Живой иллюстрацией классической карьеры лондонской проститутки служит впечатляющая своей детальностью биография некой Мэри Адамс[263]. Юная красавица из Беркшира была совращена сыном бакалейщика, в чьей лавке она служила, после чего перебралась в Лондон, где устроилась в магазин тканей и завела с его владельцем любовную интригу, следствием чего явилась беременность. После смерти ребенка ничуть не огорченный, а скорее обрадованный печальным событием отец прекратил выплачивать содержание, что очень не понравилось Мэри. Она пригрозила рассказать правду жене, и после того, как незадачливый торговец выплатил ей десять гиней, все же живописала обманутой супруге все подробности адюльтера. «Очень важный момент для понимания проституции начало половой жизни, обстоятельства, при которых она началась. Эти девушки слишком рано начинали половую жизнь и, что существенно отметить, со случайными, подчас малознакомыми людьми…. Они начинают легко вступать в половые контакты без страсти и без чувств. Если девушка нуждается, а ее состоятельный партнер дарит ей деньги, она понемногу приходит к осознанию того, что собственное тело может принести немалый доход»[264]. Современный отечественный криминолог Ю.М. Антонян также говорит о феномене десоматизации, что означает восприятие своего тела на бессознательном психологическом уровне как постороннего объекта «чуждого, изолированного от них, в качестве некоей данности, которой можно манипулировать, распоряжаться по собственному усмотрению для решения различных жизненных задач»[265].

После короткого и неудачного замужества Мэри осталась без средств к существованию, в связи с чем как нельзя кстати оказалось знакомство с сводней, промышлявшей на Друри Лэйн. «Но, раз попав в сферу проституции, женщина вынуждена оставаться в ней зачастую против своей воли. Поначалу необходимые ей средства дает сутенер или содержательница публичного дома, которые таким образом присваивают себе все права на нее, забирают себе большую часть ее заработка, и освободиться от них ей очень трудно»[266]. Как назидательно повествует «биограф» Мэри, она «получала немалую выгоду от продажи своих прелестей, ведя жизнь обычной проститутки, но ее счастье было короткой прелюдией к бесконечной череде страданий»[267].

Не поделив сумму с той, которая еще недавно была ее благодетельницей, Мэри оказалась «вышвырнута из публичного дома с синяком под глазом», и перешла в разряд уличных проституток, добавив к своему нечестивым деяниям еще и грех воровства. Поначалу ей сопутствовала удача, и ей удавалось неоднократно уходить от наказания, но очередная ее преступная авантюра оказалась роковой. Соблазнив некоего джентльмена, в соответствии с классической схемой, она украла у него банковский билет, пока

тот спал после любовных утех. Когда же она явилась в банк, чтобы обналичить его, предупрежденные служащие задержали ее и констебль препроводил ее в Ньюгейт. На слушании в Олд-Бейли от 16 июля 1702 г. Мэри приговорили к повешению, что мало ее огорчило, так как до исполнения приговора она, не выказывая ни малейших признаков раскаяния, продолжала вести привычный образ жизни. Она обладала достаточными средствами, чтобы позволить комфортабельные условия в отдельной камере, где ее навещали друзья, с которыми она «предавалась экстравагантным излишествам». К их числу, безусловно, относится покупка роскошного траурного наряда, в котором ее похоронили как «порядочную женщину».

История Мэри Адамс не просто изложена во впечатляющих подробностях, а сопровождается пространными комментариями, в которых автор излагает свое видение причин и следствий этого пагубного социального явления. Проституция – это обоюдоострая секира, двуликий Янус. С одной стороны, она приносит пользу добродетельным женщинам, ограждая их от потоков мужской похоти. Несомненно, вызывая сострадание и являясь необходимым социальным злом, с другой стороны, проститутки своей деятельностью и фактом существования подтачивают основы стабильности, так как нравственно разлагают мужчин. Публичные места наводнены этими несчастными существами в такой степени, что родители боятся смутить чистоту и непорочность своих детей зрелищем морального разложения Проститутки, разгоряченные алкоголем, неприличными жестами и вульгарной бранью завлекают мужчин», и, как сетует автор, «закон, хоть и предполагает охрану молодежи от безнравственности, абсолютно бессилен, не препятствуя жрицам Венеры бесконтрольно бродить там, где им вздумается.

Понимая утопичность намерения перевоспитать проституток и отпугнуть мужчин от общения с ними, автор все же приходит к умозаключению о том, что мера ответственности мужчины, соблазняющего женщину, все же несоизмеримо выше, чем у последней, в силу того, что женская природа априори уступает мужской. Женщины, вынужденные выживать путем полного рабского подчинения и постоянно подавляющие ярость и гнев, существуют за счет механизмов расщепления личности. «Агрессивно-карающая часть Я отчуждается в сознании, чтобы проявиться внезапными вспышками неконтролируемой ярости, а пассивно-жертвенная часть сохраняется для презентации себя как женственной и покорной потенциальному клиенту»[268]. Насилие пронизывает профессиональную деятельность проституток, их повседневная реальность жестокая и пугающая, а любой клиент потенциально агрессивен и опасен, ее постоянно сопровождают витальные опасности, среди которых риск заражения венерическими болезнями, вероятность быть избитой, покалеченной или даже убитой: «Но что сказать о мужчинах, которые доводят их до этого? Является ли импульс страсти достаточным оправданием для преступления, которое вырывает невинную жертву из круга добродетельных женщин и превращает ее в изгоя? Их вырвали из состояния невинности, в то время как многие из них были рождены для лучшей доли. Брошенные любовницы, презираемые семьей и друзьями, что они могут сделать для облегчения своей участи? У них нет иного выбора, как стать инструментами распространения разврата, жертвами которого они сами стали»[269].

Поэтому нередки ситуации, когда женщины, некогда соблазнённые и брошенные любовниками, при стечении обстоятельств бессознательно мстят обманувшим им мужчинам, выплескивая на них неконтролируемую агрессию. «Женщины, избегайте мужских уловок! А вы, похитители невинности, будьте осторожны, когда вступаете в связь с той, кто некогда, была обесчещена и преисполнена решимости отомстить сильному полу, от которого она пострадала», – назидательно предупреждает автор «Календаря»[270]. Это удивительно созвучно мнению основоположницы современного феминизма Симоны де Бовуар: «Что же касается отношений проститутки и клиентов, то существуют разные мнения на этот счет…Свидетельства мужчин по этому поводу вызывают сомнения, поскольку их тщеславие стимулирует самообман, и они с готовностью дают себя провести с помощью разыгрываемых комедий, якобы погружающих их в стихию наслаждений. А в общем, проститутка работает бесстрастно, холодно. Некоторые из них к большинству своих клиентов относятся не просто с безразличием, а еще и с примесью презрения. Но все же многие из проституток испытывают обиду и отвращение к мужчинам»[271].

Точку зрения основоположницы современного феминизма иллюстрирует эпизод из романа Дефо «Молль Фендерс», когда героине, уже давно промышлявшей воровским ремеслом, по иронии судьбы приходится вспомнить веселую пору своей жизни: она уступает домогательствам некоего подвыпившего джентльмена и обирает его до нитки. «Нет ничего нелепее, гаже и смешнее нализавшегося мужчины, разгоряченного винными парами и похотливыми желаниями…. Если бы такие господа знали, какое презрение питают к ним женщины, с которыми они имеют дело в подобных случаях, это отбило бы у них охоту к таким похождениям. Как я сказала выше, эти женщины не ценят удовольствия, не одушевлены никаким влечением к мужчине; бесчувственная шлюха думает только о деньгах.»[272].

Жизненный опыт проституток свидетельствует, что любой клиент может быть опасен и жесток, но в профессиональной среде существует «мифология», согласно которой у каждой была или может состояться встреча с беспредельно добрым, холостым и богатым человеком, который выведет ее из привычного мира, окружит заботой и любовью. С некоторой натяжкой в эту сказочную «схему» укладывается история юной Джейн Баттерфилд, представшую перед судом графства Суррей 19 августа 1775 г. В возрасте четырнадцати лет ее, при содействии опытной сводни, соблазнил престарелый джентльмен. Отец девушки не выдержал такого удара, публично отрекся от нее и умер, оставив круглой сиротой, после чего ей ничего не оставалось ничего другого, как стать содержанкой. Она нежно заботилась о его здоровье и облегчала страдания, вызванные ревматическими болями, настолько сильными, что он обратился к религиозному учению квакеров. Когда же джентльмен скончался, его друг и лечащий врач обвинил Джейн в умышленном отравлении. У этой истории удивительно благополучный конец: суд оправдал девушку, она получила состояние, завещанное ей, и уехала в Лондон. Но история юной «Золушки» Джейн, скорее исключение, ведь, как правило, вышеприведённые мифологемы опровергаются конкретными реалиями, в изобилии отраженными на страницах «Календаря». Так, не повезло некоему мистеру Пимпоту, преуспевающему юристу, соблазнившему Элизабет Ричардсон и «благородно» взявшему ее на содержание. Обуреваемая приступами ревности, она неоднократно являлась к нему на работу и устраивала скандалы, очередной из которых завершился ножевым ранением и смертью джентльмена в присутствии многочисленных свидетелей. и точным. Она ударила в грудь священника (!), с которым она накануне провела ночь.

В декабре 1768 г. ее повесили в Тайберне. Перед смертью она искренне раскаялась, читала религиозные книги, много молилась.

Составитель «Календаря» сетует на глупость мужчин, связывающихся с продажными женщинами. В группе риска оказываются доверчивые сельские жители, которых соблазняют и обирают до нитки, юноши из хороших семей, которые из «гордости и надежды родителей превращаются в игроков, бродяг и жуликов» и женатые мужчины, которые должны понести заслуженную кару за нарушение священных брачных обетов. В случае Сары Приддон (Сэлисбери), промышлявшей проституцией, возмездие было стремительным

Сара Приддон[273]

Автор «Календаря», избегая оценки морального облика потерпевшего, отмечает, что участники инцидента, произошедшего в таверне «Три бочки» в районе Ковент-Гарден, состояли в длительном знакомстве, и акт насилия завершил спор любовников относительно билета в оперу, якобы подаренного преподобным сестре Сары. Остается только догадываться, что послужило мотивом преступления: ревность или, как заявила девушка на следствии, стремление предотвратить развращение ее младшей сестры. К счастью, удар оказался не смертельным, и Сара отделалась штрафом в 100 фунтов и заключением сроком на один год в Ньюгейте, где она и скончалась.

«Рассматривая влияние больших городов на каждое преступление в отдельности, мы замечаем, что некоторые из них, а именно причинение ран, грабежи в общественных местах и кражи, более многочисленны в больших городах, чем в малых и деревнях»[274]. По мнению сторонников социологической трактовки женского преступного поведения, в городе перед голодной женщиной, не имеющей возможности или желания работать, лишь два пути: совершать преступления или заниматься проституцией, либо сочетать два вида противоправной деятельности. Здесь показательно дело Энн Берри, по прозвищу «Стаффордширская Нэн» приговоренной к смерти в сентябре 1751 г. за ограбление. Ирландка по происхождению, была дочерью ткача, научившего научил ее азам ремесла, которое она практиковала в течение семи лет, пока не забеременела. После рождения ребенка она оставила его в приюте, и стала зарабатывать на жизнь проституцией. Некоторое время она жила с солдатом и даже родила ему несколько детей, но, когда ее нрав, от природы не отличавшийся кротостью, окончательно испортился, он бросил ее и уехал во Фландрию. Это была женщина с отталкивающей внешностью, телосложением и характером более напоминающая мужчину, нахальная и невоздержанная на язык, а мягкость, приличествующую ее полу, она сменила на грубость отпетого разбойника. Преступная деятельность Энн закончилась вечером 7 июля 1751 г., когда она ограбила некую Марту Элгар на 15 шиллингов, а та отыскала и опознала ее.

Аналогична, с отдельными нюансами преступная биография Маргарет Харви, ирландки родом из Дублина. По данным «Календаря», она получила хорошее воспитание, рано вышла замуж, но, не выдержав ревности и побоев, сбежала с любовником, который ее бросил и оставил без средств к существованию. Маргарет стала проституткой и воровкой: украв у джентльмена золотые часы, она была схвачена с поличным и приговорена к повешению. Она надеялась, что казнь заменят транспортировкой в колонии и даже подавала жалобу в суд. После отказа она одурманила себя принесенным подругами бренди и 6 июля 1750 г. умерла в состоянии алкогольного беспамятства[275].

Выводы и размышления, несомненно, полезные для читателей обоих полов, которые предлагает составитель «Календаря» не представляются оригинальными, впрочем, как не является оригинальным классический вариант «трудоустройства» провинциалки в мегаполисе. «Тот, кто не приспособился к условиям, от которых зависит успех в капиталистическом обществе, терпит крушение или не продвигается по социальной лестнице. Однако все это – явления той эпохи, когда капитализм, одержав победу, отбрасывает ненужную ему больше опору»[276]. В описываемое время капитализм еще не одержал победу, но «лишних людей» из сельской местности, которые собственно и являлись его главным ресурсом, становилось все больше и больше, причем большую часть «трудовых мигрантов» из провинции составляли женщины. Симона де Бовуар отмечала среди факторов, толкающих женщин к занятию проституцией, оторванность от родных мест, так как затерянность в большом городе делает представление о морали абстрактным.

«В природе нет более жалкого состояния, чем то, в котором пребывает проститутки. Соблазненные и брошенные на волю судьбы, эти несчастные женщины становятся добычей и жертвой мужского желания и распутства. Цена их выживания – нравственная деградация, так как эти падшие создания отличаются потерей чувства стыда и ощущения греховности своего ремесла», – сетует автор «Календаря». Девушка из низших социальных классов должна четко осознавать, что если мужчина выше ее по положению делает ей соответствующие авансы, то законный брак априори исключен. Пример Мэри Адамс, стремительно трансформировавшейся из невинной девушки в шантажистку, прелюбодейку и преступницу, и этапы ее жизненного пути – содержанка – рядовая проститутка – воровка, и наконец, узница Ньюгейта – словно ожившие гравюры Хогарта «Карьера проститутки».

Составитель «Календаря», рассуждая о причинах и природе проституции, резюмирует что женщины, оказавшиеся в таком положении, теряют чувствительность, приличествующую слабому полу и украшающую его. Сей прискорбный факт в переводе на язык современной психологии означает, что личность женщины, занимающейся проституцией, обладает определенными, специфическими особенностями. Как отмечает Ю. Антонян, психологически проститутки беззащитны и предоставлены сами себе. «Поэтому у них постепенно формируется уверенность в допустимости любых средств для поддержания своего социального бытия»[277]. Представители антропологической школы полагали, что есть женщины, генетически обреченные на постоянное провоцирование и продуцирование этого ремесла как некие дегенерирующие особи, которые и составляют особый резерв проституции. Нам же представляется более обоснованной точка зрения Симоны де Бовуар, объясняющей наличие проституции как некоей константы на любом этапе общественно-исторического развития «извечным и универсальным экономическим процессом». «В действительности в том обществе, где наличествуют нищета и безработица, каждая профессия тотчас приобретает своих служителей»[278]. То обстоятельство, что значительная часть проституток морально адаптируется к своему уделу происходит не в силу наследственной или врожденной порочности (аморальности), как это объясняли последователи Ч. Ломброзо, а объясняется тем что «они просто чувствуют себя, и не без оснований, частью общества, требующих от них именно таких услуг»[279]. Это особенно ярко проявляется эпоху первоначального накопления капитала и утверждения буржуазии в качестве экономического «локомотива» со своей идеологией и этическими нормами. «Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения… В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности»[280]. Героиня романа Дефо Роксана – «счастливая куртизанка» позиционирует рутинное существование в патриархальном браке как антитезу древнейшей профессии, но это противопоставление иллюзорно. Если традиционный брак – это отказ от свободы, фактически узаконенное рабство, то положение женщины, выживающей за счет купли-продажи своего женского естества еще более незавидно, вне зависимости от того где эта купля-продажа осуществляется – в фешенебельном особняке, или в лондонских трущобах. Их тело и личность – капитал для эксплуатации, они являются не активным субъектом, а объектом обладания, товаром, чью стоимость в конечном итоге определяют мужчины. И по факту, цена, которую платит женщина за выживание в буржуазном мире, где традиционные нормы постепенно вытесняются новой индивидуалистической идеологией, крайне высока – полная утрата личности.

Главным, хотя и недолговечным женским активом, естественно, является физическая привлекательность, не менее важным следует считать фертильность. В рамках меркантилистических представлениях о людях, как наиболее ценном из материальных ресурсов государства, женская плодовитость – это своего рода аллегория процветания. Хотя отношение общества к детям в описываемый период и выглядит специфическим с современной точки зрения. «Низкий уровень акушерства и педиатрии в сочетании с пренебрежением и жестокостью приводили к тому, что уровень младенческой смертности был крайне высок. Вероятность того, что дети не выживут, в свою очередь, порождала своеобразный фатализм родителей и особый психологический настрой в обществе. Даже нежные и любящие матери редко посвящали себя воспитанию детей, которые чаще всего находились на попечении слуг. Причиной родительского равнодушия было и то, что детей в семье было слишком много, чтобы интересоваться каждым в отдельности»[281].

Еще более жестким, если не сказать жестоким, было отношение к незаконнорожденным детям, что тоже было обусловлено конкретными историческими реалиями того той эпохи. В Англии раннего Нового времени меры, направленные на профилактику детоубийств, проводились в русле борьбы с блудом и появлением незаконных детей. «Детоубийство было, однако, опасным способом улаживать дело с нежелательной беременностью, потому что оно рассматривалось как особо тяжкое преступление по каноническому праву, а позже по светским законам»[282]. По актам 1575 и 1609 гг. женщины, родившие ребенка вне брачного союза, помещались в исправительные дома. Согласно статуту 1624 г. незамужняя женщина, чей ребенок умер сразу после рождения, автоматически обвинялась в детоубийстве, которое считалось преступлением против «плода своего чрева» и наказывалось сожжением или виселицей. На практике юридические нормы вкупе со страхом общественного порицания заставляли незамужних женщин, особенно из низших классов, оперативно избавляться от нежелательной беременности или тщательно скрывать ее от бдительных соседей.

Примечательно описанное в «Ньюгейтского календаре» дело Мэри Пиксон, проживавшей в деревне недалеко от Эдинбурга. Ее муж занимался рыболовным промыслом, и в одну из его длительных отлучек она завела адюльтер и забеременела. По шотландским обычаям, женщину, уличенную в прелюбодеянии, намеренно усаживали на воскресных мессах на специальное место, чтобы все остальные могли бы лицезреть позор несчастной. В случае Мэри удивительно было то, что ей удавалось долгое время скрывать беременность и избежать этой неприятной процедуры, хотя подозрение у соседей она все же вызвала. По их доносу ее заключили в Эдинбургскую тюрьму и обвинили в детоубийстве. Женщина призналась в грехе измены, но утверждала, что дитя родилось уже мёртвым. Заверения Мэри не убедили судью, и, хотя прямых улик против нее не было (труп ребенка так и нашли) ее приговорили к повешению, после чего тело, помещенное в гроб, было передано ее родственникам, чтобы они отвезли его в деревню для захоронения. Последующие события приняли неожиданный поворот. По дороге они сделали остановку в таверне «Pepper Mill», где крышка гроба сдвинулась и в нем разгоряченные алкоголем путники увидели ожившую Мэри. Ей пустили кровь и уложили в постель. Так как два раза за одно и то же преступление не судят, то Мэри вернулась в деревню, где прожила со своим супругом до 1753 г., до самой смерти отрицая свою вину[283].

Дело Элизабет Чиверс слушалось на сессии в Олд Бейли в июле 1712 г. В возрасте 30 лет она вступила во внебрачную связь с женатым мужчиной, родила дочь, о чем стало известно супруге джентльмена. После скандала, состоявшегося на глазах соседей, Элизабет в состоянии сильного эмоционального возбуждения утопила ребенка в пруду. Уже находясь в заключении, она осознала масштаб совершенного ею злодеяния и в предсмертной речи признала, что совершила убийство в здравом рассудке, и не может жить после этого[284]. «Раскаяние детоубийц после совершения преступления и вся их часто совершенно безупречная прошлая жизнь резко выделяют из всей массы остальных преступниц»[285].

Иногда женщины решали вопрос с нежелательной беременностью самостоятельно, но порой прибегали к услугам повивальных бабок, делавших аборты или пристраивающих незаконнорожденных детей, что также отразилось на страницах «Ньюгейтского календаря». В нашем ужасном списке преступлений, которые человек совершает в отношении себе подобных, нет чреватого более разрушительными последствиями, чем то, о котором мы поведаем», – такова преамбула к описанию дела некоей Элеанор Бир, представшей перед судом Дерби 15 августа 1732 г. по обвинению в производстве абортов[286]. Автор недоумевает, как женщина может достигнуть такой степени жестокости, чтобы уничтожить живой плод в матке, то есть, производить деяние, противное человеческое природе. Явно преувеличено утверждение, что судья за свою практику никогда не сталкивался с такой варварской жестокости, особенно учитывая тот факт, что Элеанор приговорили к 3 годам тюрьмы и двухдневному стоянию у позорного столба, в течение которого публика выражала свое презрение, бросая в нее грязь, тухлые яйца и камни.

С юридической точки зрения складывалось впечатление, что количество дел о детоубийствах, рассматриваемых в судах, было невелико: так в период с 1707 по 1787 гг. в Лондоне и Миддлсексе было официально зарегистрировано 57 подобных случаев. Но реальность расходилась с судебной практикой, и очевидцы отмечали, что «лондонские парки, канавы, мусорные кучи буквально кишели детскими трупами»[287]. Следует признать, что суды порой проявляли удивительную снисходительность детоубийцам: и, если случалось так, что виновных находили, они отделывались легким приговором или оправдывались за недостаточностью улик: «Суровость наказания снижается в XVIII в., и в Суррее, где такое обвинение выдвигается в среднем один раз в год, только 4 женщины приговорены к повешению, а между 1750 и 1800 гг. не казнена ни одна женщина…. Смертная казнь уступает место заключению в исправительные дома, в тюремные больничные палаты»[288].

Хотя в случаях, когда была проявлена исключительная жестокость, как в деле Сары Уилсхерст, приговор суда был суров. Она забеременела в отсутствие мужа, пыталась скрыть беременность, родила дочь, а через три месяца выбросила новорожденную в подвал. На суде выяснилось, что девочка подвергалась систематическим побоям, так как Мэри Белфур, бывшая в течение пяти недель ее няней, утверждала, что видела на голове девочки следы от ударов. Наличие одиннадцати синяков и ран подтвердил осматривавший тело аптекарь. В качестве свидетелей выступили ночной стражник, который извлекал труп, а также предполагаемый отец девочки мистер Генри Жилль, живший в одном доме с обвиняемой. В этой истории удивительно то, что у Сары было десять детей, рожденных в браке, и, по ее словам, она заботилась о них как исключительно нежная мать, что подтвердили ее соседи, вызванные в суд в качестве свидетелей.

«Легко представить тот ужас и те чувства, которые испытывает женщина, забеременевшая вне брака. Она скрывает своё положение от даже самых близких родственников, так как знает, какие тяжелые последствия повлечет за ней это признание», – отмечал М.Н. Гернет. Общепризнанный специалист отечественной криминологии П.Н. Тарновская объясняла склонность некоторых женщин к совершению данного вида преступления «притуплением нравственного чувства»: «У лиц с ослабленными задерживающими центрами, логические операции не в силах справиться с нарастающим стимулом, громкий голос которого настоятельно требует удовлетворения. Чем менее культурен человек, и чем слабее развиты в нем воспитанием центры, задерживающие животные инстинкты, тем, конечно, он легче поддается своим прихотям»[289]. Естественно, что стимулятором, активизирующим животные инстинкты, толкающие женщин на детоубийство, являлись тяжелые социальные и экономические условия. М. Гернет справедливо отмечал тесную связь между экономическими условиями и условиями половой жизни, неблагоприятное сочетание которых приводит к внебрачным рождениям, к детоубийствам, вытравлению плода, к сокрытию трупа новорождённого, к подбрасыванию ребенка. Денежные затруднения, а главное мотив страха и стыда, неизменно присутствующий у женщины, забеременевшей вне брака и ставшей мишенью для общественного осуждения и порицания, сознание одиночества и беспомощности, отрицательное отношение общества к внебрачным сексуальным отношениям и рожденным вне брака детям становились причинами этого специфического женского противоправного деяния, которое занимало прочную нишу в структуре женской преступности XVIII в.

Убийства занимали значительную долю в массиве женских преступлений. Значительную долю жертв составляли члены семей, прежде всего мужья. «Одной из наименее изученных и наиболее тяжелых форм межличностного насилия является насилие между членами одной семьи»[290]. Кто обладает большим потенциалом в совершении насилия над домочадцами – мужчины или женщины? Ответ на этот вопрос не так однозначен, как кажется. В западной социологии существуют два методологических подхода к концептуализации понятия «насилие в семье»: выделяются «common couple violence» и «patriarchal terrorism»[291]. В самом широком смысле патриархат означает политическое и социальное господство мужчин над женщинами и детьми, которое изначально базировалось на артикулированной политической теории, в которой «функция мужчин как глав домашних хозяйств и отцов считалась аналогичной роли монарха»[292]. В рассматриваемый период масштабы и влияние патриархального контроля были таковы, что женщина находилась в полной зависимости от отца или мужа. Потому случаи патриархального насилия, где в роли жертв выступают исключительно женщины, а в роли агрессоров – мужчины, едва ли могли стать предметом судебного разбирательства и, соответственно, отразиться на страницах «Календаря». Что же касается «common violence», «где мужчины и женщины примерно в равной степени инициируют и совершают… формы насилия в отношении друг друга»[293], то говорить о гендерной симметрии в традиционном обществе XVIII столетия не представляется возможным, но отдельные эпизоды все же оказались запечатлены в криминальной хронике.

Одно из возможных объяснений – это бесправие женщины в семье, другая причина кроется в том факте, что муж часто становился жертвой жены и ее любовника. Гернет отмечал, что стабильная семья играет для женщины роль сдерживающего от правонарушения фактора, а семейные конфликты имеют криминогенное значение. Классическим мотивом насильственных преступлений чаще всего выступает стремление избавиться от потерпевшего, либо желание отомстить ему за его поступки. «Библия преступного мира» богата примерами, живописующими низость человеческого духа, но даже на этом малоприятном фоне особняком стоит история некоей Кэтрин Хэйес. Развращенная в пятнадцатилетнем возрасте офицерами, она вышла замуж против воли своего свекра, и переехала с супругом в Лондон, где он открыл магазин свечей и начал заниматься ростовщичеством, через несколько лет сколотив солидное состояние. К сожалению, улучшение материального положения не повлияло на вздорный характер Кэтрин, и с годами ее отношение к мужу стало крайне нетерпимым. По свидетельствам соседей, она неоднократно заявляла, что «убийство супруга не больший грех, чем убийство собаки»[294]. После того, как они переехали в новый дом, мистер Хэйес решил сдавать комнаты, и это решение стало для него роковым. Среди его жильцов были некие Биллингс и Вуд, которых Кэтрин и подговорила совершить злодеяние. В ходе совместного застолья жертву в состояния сильного опьянения оглушили несколькими ударами, затем отрезали голову, выбросили ее в Темзу, а потом расчленили тело и утопили его в пруду.

Следственный процесс был долгим, и по ходу его Кэтрин демонстрировала изощренную изобретательность, запутывая следствие, и незаурядные артистические способности, целуя голову и восклицая «О, мой бедный супруг!», и возводила на него клевету, заявив, что он ей изменял и уехал с любовницей в Португалию. Даже оказавшись в камере Ньюгейте, она не признавала свою вину и рассказывала сокамерникам, что уверена в оправдательном приговоре. Учитывая тяжесть преступного деяния, ее приговорили к сожжению за «убийство лица, которому она обязана верностью («petit treason»). Во время казни палач, державший веревку для удушения, случайно (?) выпустил ее, и Кэтрин сгорела заживо, что, по мнению многочисленных зрителей, было заслуженным наказанием за чудовищное по своей жестокости преступление.

[263] См. также: Эрлихсон И.М. История Мэри Адамс или карьера лондонской проститутки (по материалам Ньюгейтского календаря) // Запад и Восток: история и перспективы развития: сборник статей 30ой Юбилейной Международной научно-практической конференции / под ред. И.М. Эрлихсон, Ю.В. Савосиной, Ю.И. Лосева. Рязань, 2019. С. 608–613.

[264] Антонян Ю.М. Криминология. Избранные лекции. М., 2004. С. 131.

[265] Там же. С. 133.

[266] Бовуар Симона де., Сартр Ж-П. Аллюзия любви. М., 2013. С. 128.

[267] The Newgate Calendar Comprising Interesting Memoirs… Vol. 1. P. 27.

[268] Соколова Е.Т., Ильина С.В. Роль эмоционального опыта жертв насилия для самоидентичности женщин, занимающихся проституцией // Психологический журнал. Т. 21. 2000. № 5. С. 77.

[269] The Newgate Calendar Comprising Interesting Memoirs. Vol. 1. Р. 28.

[270] Ibid. Vol. 2. Р. 410.

[271] Бовуар Симона де, СартрЖ-П. Указ. соч. С. 28.

[272] Дефо Д. Радости и горести знаменитой Молль Флендерс / пер. А. Франковский. М., 1991. С. 289.

[273] URL: https://www.npg.org.uk/collections/search/portrait/mw144392/Sarah-Pridden-Sally-Salisbury

[274] Ломброзо Ч. Преступный человек… С. 135.

[275] The Newgate Calendar Comprising Interesting Memoirs… Vol. 2. Р. 67.

[276] Вебер М. Указ. соч.

[277] Антонян Ю.М. Указ. соч. С. 69.

[278] Бовуар Симона де., СартрЖ-П. Указ. соч. С. 127.

[279] Там же. С. 130.

[280] Энгельс, Ф. Маркс К. Манифест коммунистической партии М., 2014. С. 8.

[281] Lebenbaum M. Moll Flenders: a woman on her own account // The authority of experience. Essays in Feminist criticism / ed. by A. Diamond. Massachusetts, 1977. P. 108.

[282] История женщин. Молчание средних веков / под ред. Ж. Дюби, Перро М.-Спб, 2009. С. 287–288.

[283] The Newgate Calendar Comprising Interesting Memoirs… Vol. 2. Р. 274–275.

[284] Ibid. Vol. 1. Р. 68–69.

[285] Гернет М.Н. Детоубийство. М., 1911. С. 164.

[286] The Newgate Calendar Comprising Interesting Memoirs. Vol. 1. Р. 315.

[287] См.: Zunshine L. Bastard and foundlings: illegitimacy in 18th century England. Ohio, 2005. P. 43.

[288] История женщин. Парадоксы эпохи Возрождения и Просвещения / под ред. Н. Дэвис и А. Фарж. СПб, 2014. С. 501.

[289] Тарновская П.Н. Женщины-убийцы. СПб., 1902. Режим доступа: https://dlib.rsl.ru/viewer/01003709015. (дата обращения: 25.12.2017).

[290] См.: Лысова А.В. Насилие в добрачных отношениях: модель факторов риска и способы профилактики: авторе дис… докт. соц. наук. СПб, 2008.

[291] Англ. Обоюдное насилие и патриархальное насилие.

[292] Эрлихсон И.М. Маргарет Кавендиш в английской литературной традиции XVII века // Рязанский государственный университет имени С.А. Есенина: вековая история как фундамент дальнейшего развития (100-летнему юбилею РГУ имени С.А. Есенина посвящается): мат. науч. – практ. конф. преподавателей РГУ имени С.А. Есенина по итогам 2014/15 учебного года. Рязань, 2015. С. 293.

[293] Осипян Н.Б. Женское насилие в отношении мужчин: анализ зарубежных и отечественных исследований // Юридическая психология. 2012. № 10/4. С. 44.

[294] The Newgate Calendar Comprising Interesting Memoirs… Vol. 1. Р. 258.