Преступление и наказание в английской общественной мысли XVIII века: очерки интеллектуальной истории: читать начало книги онлайн

Их связь длилась на протяжении нескольких лет и была наполнена драматическими событиями, которые могли бы быть положены в основу сюжетной линии любовно-авантюрного романа. Она была его первой женщиной, несколько раз он спасал ее из тюрьмы, она также помогала ему уходить от правосудия. Ее имя настолько прочно ассоциировалось с Шеппардом, что после его первого побега помощники Уайлда выследили и схватили Элизабет в магазине бренди, после чего подвергли жесткому допросу. «Джонатан Уайлд и сэр Фрэнсис Форбс, один из олдерменов Лондона, доставили Эджворт Бесс в Поултри Комптер[448] по обвинению в содействии побегу Шеппарда. Смотрители угрожали ей и всевозможными способами заставляли сказать, где скрывается Шеппард, но не в ее желании и власти было это сделать, как показали последующие события»[449].

Из этого утверждения следует, что Элизабет отказалась выдать его, но Джон по неизвестным причинам полагал обратное. Он признался преподобному Вагстаффу, что «Эджворт Бесс, которую до этого полагали его женой, не является таковой. Это было низко с его стороны, так как к особе, приложившей столько усилий для организации побега, было бы проявлено более снисхождения, будь она его законной супругой. Он обвинил ее во всех своих несчастьях: дескать, она рассказала Джонатану Уайлду о его местонахождении, не выполняла его указания… в общем отплатила черной неблагодарностью за то, что он спас ее из новой тюрьмы»[450].

Побег Э. Лайон из тюрьмы[451]

Позволим себе предположить, что явное логическое несоответствие было не просто неслучайным, а намеренным. Дефо, как и его современники, фактором, стимулирующим рост преступности, абсолютно справедливо полагал проституцию: «Если мы хотим уменьшить количество преступлений, то следует начать не с негодяев, а с их шлюх, которые, подстрекают своих кавалеров, и, откровенно говоря, являются первопричиной творимых ими безобразий и бесчинств»[452]. Из «Повествования» мы узнаем, что Элизабет и Джона связывали не только личные, но и профессиональные отношения, так в одном из эпизодов он рассказывает, как они совершили несколько ограблений на Клэр Маркет, за что угодили в тюрьму святого Джайлса. Впрочем, они пробыли там недолго, Шеппард бежал буквально через несколько дней, не забыв прихватить возлюбленную. «В благодарность за это, – сетует он, – она продала меня Джонатану Уайлду. В Англии не было более разращенной, лживой и похотливой твари. Она отравила мою жизнь, но я надеюсь, что Господь простит ее, как простил ее я»[453].

Кульминацией автобиографии является описание последней невероятной по дерзости эскапады Шеппарда. Ограбив двух братьев-ростовщиков, он приобрел роскошный наряд, облачился в него и в роковое воскресенье 31 октября 1724 г. в компании двух красоток проехал в наемной карете под аркой Ньюгейта, после чего отправился в турне по окрестным пабам. Естественно, его узнали, а так как, по собственному признанию, он был одурманен алкоголем и не мог оказать сопротивления, то счел прижатые к виску два пистолета более чем убедительным аргументом и сдался. Показательно, в анализируемых нами источниках последние часы перед казнью Шеппарда презентуются в абсолютно разном ключе. Если в «Истории» он предстает нераскаявшимся грешником, с уст которого не сходят богохульства, а ум даже перед лицом вечности занимают мысли об очередном побеге, то «Повествование» завершается выражением благодарности ньюгейтским капелланам, сожалением, что он был неблагодарным сыном, и выражением надежды, что Всемогущий Господь не оставит его своей милостью и дарует прощение его душе, виновной в бесчисленных преступлениях. Исходя из всего вышеизложенного, первая версия представляется нам более соответствующей реальности, что подтверждается его поведением на слушании его дела.

В ноябре 1724 г. Шеппарда доставили в Суд королевской скамьи, где собралось рекордное количество человек. «Судье он заявил, что никогда не имел возможность заработать на кусок хлеба честным путем. Он отказался назвать имена тех, кто ему помогал. Его обвинили в богохульстве. Ему предложили показать свое искусство, сняв наручники, что он и продемонстрировал. Шеппард стал героем, его образ использовали в политической сатире, им восхищались за стойкость характера и неукротимый нрав»[454]. На казнь Шеппарда, состоявшуюся 16 ноября 1724 г., явилось количество лондонцев, сопоставимое с «тысячами одетых в украшенную зелеными лентами траурную черную одежду мужчин и женщин, семьдесят пять лет назад пришедших проводить в последний путь Роберта Локье, возглавившего мятеж в Бишопгейте»[455].

«Несмотря на свою широкую популярность, фигура Шеппарда во многом остается для нас загадочной. Мы можем предположить, что одержимость идеей побега развилась у него в детстве, когда он жил в работном доме на Бишопсгейте, а свою поразительную сноровку этот легендарный вор приобрел, работая у плотника в учениках… Он был жестоким и бессовестным человеком, но серия его побегов из Ньюгейта преобразовала всю атмосферу города, большинство жителей которого восторгалось его отвагой», – писал Питер Акройд[456]. Прослеживая этапы жизненного пути Шеппарда, мы приходим к заключению, что его поведенческой стратегии был свойственен ярко выраженный эскапизм[457]. В научном дискурсе, несмотря на обширное количество публикаций по данной тематике, единой дефиниции понятия эскапизма не существует[458].

У эскапизма есть несколько функций: компенсаторная, адаптационная, протестная [выделено авт.] и релаксационная, «… а еще можно компенсировать недостаток свободы путем решительного, радикального разрыва с паутиной культурных норм…эскапизм как протест может быть вызван целым рядом обстоятельств. Это может быть протест против удушающей атмосферы многочисленных запретов, против монотонности вялотекущего времени. Протестуя, эскапист совершает поступки»[459]. Жизнь Шеппарда изобиловала подобного рода эскапистскими актами, с помощью которых он декларативно утверждал абсолютную свободу от административно-юридических, этических и религиозно-нравственных норм. Так уголовное право выставляло границу делинкветному эскапизму Шеппарда, а он эту границу упрямо разрушал. Вырваться из стен символизирующего репрессивную функцию официальной власти Ньюгейта означало освободиться от всех уз обычного мира.

В условиях заключения, на наш взгляд, на первый план выходила протестная функция, проявляющаяся в эксцентричных выходках, дерзких, граничащих с богохульством высказываниях. «… Но если его решимость действительно безгранична, а, главное, впечатление, которое он способен их поведение… – артистическая форма жестикуляции, рассчитанной на аудиторию. Уголовник знает, что его реальных сил недостаточно, чтобы произвести на аудиторию, внушает надлежащий трепет, ближайшая к нему часть мира может склониться перед ним, обеспечив ему точечный успех»[460]. Не случайно, в автобиографии часто встречаются слова из театральной лексики: «представление», «спектакль», «зрители»: «Я был в Спиталфилсе, Друри Лэйн, Паркер стрит, улице св. Томаса etc. которые стали главными сценами для моих прогулок и развлечений», – с оттенком самолюбования повествует Шеппард о своих последних часах, проведенных на свободе. Льюис Мамфорд, чьи труды по урбанистике признаны каноническими, раскрывая понятие «город» не случайно использовал метафору «театр»: «город поощряет искусство и является искусством; город создает театр и является театром»[461]. Лондон стал идеальной сценой для финала социальной драмы, разыгранной Шеппардом. Его проезд под ньюгейтской аркой был блестящей драматургической находкой. Благодаря ей Шеппард стал частью лондонской мифологии, а его свершения воспели в стихах, балладах и пьесах.

«Эскапизм – это не добровольный выбор определенной части людей. Любой человек до некоторой степени эскапист. Эскапист он потому, что существует на границе двух способов бытия»[462]. Собственно, стремление вырваться из регламентированного и стабильного бытия, оцениваемого как неудовлетворительное, и оказаться в новой реальности, захватывающей и авантюрной, с завидной регулярностью приводило нашего героя в камеру, и, в конце концов, привело на виселицу. Но перед этим он совершил самый триумфальный побег в своей жизни – побег в другую личность. Попытки сделать это совершались им на протяжении всей жизни, вспомним бесчисленные эпизоды с переодеваниями: он бежал из тюрьмы, переодетый в женскую ночную рубашку, примерял на себя личину мясника, нищего, и, наконец, трансформировался в «совершенного джентльмена». Здесь надо сделать ремарку о том, переодевания в то время воспринимались отнюдь не как безобидная забава. Не случайно, одной из любимых мишеней обществ улучшения нравов стали балы-маскарады, так как «эти церемонии позволяли людям воображать себя тем, кем они на самом деле не являлись, что, без сомнения, представляло серьезную опасность для общества с жесткой классовой структурой»[463]. Это был апогей карьеры Шеппарда, его короткое торжество над обыденностью, после которого ему оставалось только уйти, совершить по словам Питера Лайнбо «окончательный побег» из физического бытия, обставив свой бенефис театральными эффектами и получив безоговорочную поддержку аудитории, следствием чего явилась последующая беспрецедентная героизация его образа.

В «Истории Джона Шеппарда» несколько раз вскользь упоминается имя Джонатана Уайлда, сыгравшего не последнюю роль в поимке Шеппарда, а также его подельника Джозефа Блускина. Последний попытался убить знаменитого воролова непосредственно перед слушанием в Олд-Бейли, пронзив ему горло перочинным ножом, но безуспешно. «Я хотел отрезать ему голову и бросить ее на мусорную кучу во дворе зала заседаний, – сокрушался негодяй и проклинал свою дрогнувшую руку[464]. Сам же Шеппард в автобиографии не упоминает имя Уайлда в открытую, даже в упомянутом выше пассаже о двуличных «вороловителях», хотя у него были основания питать к нему самые недружественные чувства. В каком-то смысле Джон был уникальной фигурой, не вписывающейся в картину лондонского криминального мира, в силу того у него был некий кодекс принципов, от которых он не отступал ни при каких обстоятельствах. В отличие от своих коллег – Филда, Блейка и Сайкса – он никогда не играл в популярную игру «обвини или отправляйся на виселицу», он отказывался сотрудничать с Уайлдом и делиться с ним процентом от добычи, и никогда не прибегал к его посредничеству, которое тот мог оказать, благодаря своим связям в Олд-Бейли.

В ту роковую среду 14 октября 1724 г. Уайду, получившему довольно серьезные ранения, помогли три хирурга – мистер Доббинс, мистер Мартин и мистер Колетхарт, хотя, как отмечается в истории, его состояние было критическим. Как показали последующие события, это была короткая отсрочка перед смертью: некоронованный король лондонского дна, железной рукой управлявший преступным миром, был арестован, судим и приговорен к казни 24 мая 1725 г.

Если деяния Шеппарда, как показано выше, живописуются с явным сочувствием к его неординарным личным качествам: храбрости, находчивости и чувству юмора, то образ Уайлда явно тяготеет к монохромности. «Истинное и подлинное повествование о Джонатане Уайлде» (1725 г.) отличается строгостью тона, в котором явственно звучит голос самого Дефо: шестидесятилетнего гражданина Лондона, семьянина, опытного литератора, блестящего знатока человеческого характера. Теперь он полностью отвергает насмешливо-ироничный ньюгейтский стиль изложения, подчеркивая моральную ценность строгой биографической правды. «Этот трактат предназначен не для тех, кто жаждет пустых развлечений, а тех, кто желает составить истинное представление о природе событий и вещей, и умеет отличать правду от вымысла…»1. Как высокопарно декларирует Дефо, он не собирается делать из жизни героя забавную историю, ибо она сама по себе является трагедией. Примечательно, что «Истинное и подлинное повествование» написано в основном от третьего лица – за исключением драматического диалога, размещенного во второй половине биографии.

Джанатан Уайлд

Преступная карьера Уайлда не вписывалась в классическую карьеру «тайбернского висельника», что создавало определенные сложности его биографам. «Обычно из подобного рода жизнеописаний легко выводилась мораль, гласящая, что праздность и безответственность ведут к нравственному разложению, а затем и к преступлению, и потому лучшая линия поведения – честность и следование букве закона. В истории Уайлда было непонятно, в чем состояла мораль, и была ли она вообще. Поэтому тайбернские журналисты прилагали массу усилий, чтобы разместить его картину его деятельности в прокрустово ложе современной им идеологии преступления»[465]. Здесь необходимо отметить, что журналистика того времени руководствовалась очень свободными стандартами фактической точности изложения, и потому трудно установить, чем была обусловлена недостоверность – злонамеренным искажением или следствием авторской небрежности. Так, в очерке некоего Уэйли (Weighley) Джонатан Уайлд был представлен как рядовой вор, якобы приобщившийся к нелегальной деятельности еще в родном Вулверхэмптоне в 1704–1705 гг., хотя официально зарегистрированных преступных эпизодов до 1709 г. не имеется. Потому Дефо во введении откровенно сетует на то, что нет ни одной напечатанной истории об Уайлде, куда бы не были вкраплены частицы лжи, которой его недобросовестные коллеги с Граб-стрит декорируют неудобные факты. «Я хотел представить свой скромный труд на суд публики еще раньше, но боялся, что его разберут по частям писаки с Граб-стрит, которые печатают без разбора все то, что принесет им хотя бы один пенни»[466]. Дефо же подчеркивает, что преимущество его труда заключается в том, что информация исходит из первоисточника, что отражено в заглавии очерка, как и в автобиографии Шеппарда.

Уже с первых страниц Дефо, обычно снисходительный к людским слабостям, не щадит своего героя, хотя, как ни парадоксально, делает это с оттенком восхищения: «История этого злосчастного негодяя полна событиями слишком нетривиальными, чтобы уместить их в этот трактат, потому мы вынуждены сократить их и осветить самые значимые этапы его жизни. А жизнь его – исключительное явление, поведение неподражаемо, а профессиональная деятельность настолько необычна, что должна умереть вместе с ним. Каждое его деяние преступно и заслуживает виселицы. Защищая одних преступников и выдавая других, он одновременно содействовал общественному благу и попирал его. Звериная жестокость характера помогала ему расправляться с самыми опасными бандами, она же заставляла его совершать дерзкие и опрометчивые поступки, которые и стали причиной его падения. Нет такого злодейства, которое бы не совершил Джонатан Уайлд за шестнадцать лет своего безраздельного и не имеющего аналогов правления»[467]. Такая выразительная и емкая преамбула в сжатом виде передает квинтэссенцию фактов, излагаемых непосредственно в биографическом очерке.

Итак, Джонатан Уайлд родился в 1683 г. в городе Вулверхэмптон графства Стаффордшир в семье кровельщика и торговки фруктами и травами, в высшей степени порядных людей. Их три дочери сделали достойные партии, а братья Джонатана «познакомились с тюрьмой при разных обстоятельствах». Джон, мелкий судейский чиновник, принимал участие в массовом нападении на молитвенный дом, был приговорен к публичной порке и через четыре года скончался. Эндрю, занимавшийся изготовлением пряжек, переехал в Лондон, где угодил за долги в тюрьму Поултри Комптер. Впрочем, оговаривается Дефо, не стоит отвлекаться от предмета, и переходит к истории Джонатана. Он был обучен грамоте, был подмастерьем в Бирмингеме, затем поступил в услужение к советнику мистеру Даниэлу и переехал с ним в Лондон 1704 г. «Не знаем, как он исполнял свои обязанности, и проявились ли уже тогда его дурные склонности, но его уволили, после чего он вернулся в Вулверхэмптон, где некоторое время честно трудился, но быстро утомился и уехал в Лондон»[468].

В Лондоне Уайлд занимался производством и торговлей скобяными изделиями, но его единственная попытка заняться легальным бизнесом закончилась тем, что он оказался в долговой тюрьме Вудстрит Комптер. Как назидательно отмечает Дефо, он уже тогда не отличался умеренностью, и потребности его превышали уровень дохода. Так как у Уайлда на тот момент не было ни денег, ни связей, он попал на общую сторону (Common side), блок для содержания низшего класса заключённых. В то время степень свободы и уровень комфорта обитателей долговой тюрьмы зависела от степени коммерциализации учреждения и уровня материального достатка для оплаты пакета «социальных услуг», предоставляемых тюремным персоналом. Система отношений между заключенными и администрацией оттачивалась не одно столетие, причем первые, несмотря на численное превосходство и относительную свободу в условиях абсолютного произвола крайне редко прибегали к силовым методам решения проблем. Заключенные были скорее клиентами тюремных чиновников, подчиняясь им на основе договоренности. Эта среда оказалась идеальной для проявления коммуникативных и социальных навыков Уайлда, который быстро расположил к себе администрацию «получил немало милостей со стороны хранителей тюрьмы, а среди них “свободу ворот”, как они это называют»[469].

На Уайлда возложили обязанности следить, чтобы в окрестностях тюрьмы не было ночных инцидентов, а «вскоре обличили таким доверием, что он сопровождал охрану и мирового судью в погоне за зачинщиками и даже получал за это вознаграждение в один пенни»[470]. Показательно, что четырьмя годами позже Дефо подвергнет суровой критике существующую систему охраны правопорядка на лондонских улицах. По его мнению, «дряхлые немощные создания, стоящие одной ногой в могиле, в которую они могут упасть от дуновения ветерка, годны не для службы в ночной страже, а скорее для пребывания в богадельне. Ночной стражник вообще был крайне противоречивым, персонажем лондонской жизни, его деятельность осуществлялась на добровольной и неоплачиваемой основе, укорененной в вере в моральный долг каждого гражданина вносить вклад в общее благо. Во время выхода трактата Дефо среди рядовых стражников, так и среди приходских констеблей распространилась практика найма за вознаграждение замены, впоследствии зафиксированная в законодательстве. По его мнению, оставлять столицу на попечение подобных «жалких созданий» равносильно тому, чтобы отдать ее на растерзание преступному сброду. К тому же он выказывает предположение о потенциальной связи стражников с преступниками, подобные примеры подтверждают материалы заседаний Олд-Бейли, где стражники фигурировали в качестве обвиняемых в получении взятки[471].

На начальной ступени карьерного старта Уйалд приобщился к двум дьявольским искушениям – деньгам и власти, а вскоре к ним присоединилось и третье – в лице проститутки Мэри Миллинер, которая помимо плотских радостей, открыла ему «множество новых способов получения денег». «Рот ее мягче масла, но язык горче полыни и остер как обоюдоострая секира, а ее легкие шаги ведут прямиком в ад», – так гласила процитированная в Ньюгейтском календаре пословица о жрицах Венеры[472]. Как и в случае Шеппарда, роковую роль в вовлечении Уайлда в криминальную деятельность сыграла представительница древнейшей профессии, несмотря на то, что у Джонатана осталась в Вулверхэмптоне жена и сын, а у Мэри наличествовал супруг. Подозревал ли скромный лодочник о бурной личной жизни Мэри, которая открыто сожительствовала с другим мужчиной, неизвестно, но она входит в список шести жен Уайлда под номером два. Дефо вообще интересует сюжет о многоженстве Уайлда, и читатель неожиданно обнаруживает, что некоторые из них были респектабельными дамами, и, очевидно, были преданы ему. Так, его третья супруга Элизабет Мэн, «превосходная жена», была в высшей степени добропорядочной католичкой, которая, по утверждению автора, так пленила его своей набожностью и благочестием, что он завещал похоронить себя рядом с ней. Но безутешным вдовцом он оставался недолго, женившись на Саре Парин, а затем на Джудит Нан, которая родила ему дочь. Дефо подробно останавливается на последнем шестом союзе Уайлда с Мэри Дин, в девичестве Браун. Жутковатую пикантность этой истории придает тот факт, что на момент заключения брака две бывшие жены счастливого «новобрачного» находились в добром здравии, а вот Мэри была вдовой, причем ее супруг, известный в криминальных кругах взломщик по прозвищу «Череп» был отправлен на виселицу в 1716 или 1717 г., как уверяли злые языки, не без содействия Джонатана. Впрочем, оговаривается Дефо, «я не полагаюсь на досужие сплетни, не подкрепленные солидным свидетельством»[473]. Примечательно, что Мэри дважды пыталась покончить жизнь самоубийством, когда Уайлд был приговорен к смертной казни.

Итак, Мэри Миллинер ввела Джонатана в преступный мир и, вскоре он познал тонкости его устройства и специфику функционирования. Дела его пошли так хорошо, что он без сожалений расстался со своей «благодетельницей». Большая часть первой половины «Повествования» посвящена тщательному анализу блестящих методов Уальда по возвращению украденной собственности и контролю банд по всему Лондону. «После того как в правление Вильгельма III был принят Акт о запрете скупки краденого, риски скупщиков многократно возросли, и потому они стали брать высокий процент, в том время как бедным ворам приходилось довольствоваться ничтожной долей… Воровское ремесло начало было угасать, но Уайлд изыскал возможность вдохнуть в него новую жизнь»[474]. Изначально с помощью Миллинер он узнавал, какой именно дом ограблен, распоряжался отправить добычу в заранее оговоренное место, а затем выступал в роли «честного маклера», предлагал пострадавшим свое посредничество. «На Уайлда и Миллинер изливалась восторженная благодарность, и они принимали ее, сетуя, что они не смогли выявить грабителей и сдать их в руки правосудия для заслуженного наказания»[475]. Стремительным карьерным взлетом Уайлд был обязан тесному сотрудничеству с Чарльзом Хитченом, занимавшим должность младшего городского маршала с 1712 г.[476]

Дефо с тонкой иронией обыгрывает тему «ловкости» и «честности» Уайлда. Практикуя шантаж, вымогательство, запугивание, он, тем не менее, всегда оставался в рамках буквы закона: «К славе Джонатана должно признать, что, когда он лавировал среди скал и отмелей, он был смелым кормчим; он рисковал и всегда выходил сухим из воды; как не удавалось ни одному человеку до него…»[477].

Джанатан Уайлд в конторе[478]

Как и в случае с Шеппардом, Дефо исследует психологический и эмоциональный фон преступной карьеры Уайлда. Базовыми в структуре его характера были такие качества как исключительная скрупулезность и звериная жестокость. Остановимся подробней на каждом из них. «В отличие от Шеппарда, Уайлд был провинциальным мальчиком из Вулверхэмптона, амбициозным, контролирующим и одержимо дотошным в своих привычках. Он содержал офис, как деловой человек, вел бухгалтерские книги с максимальной точностью и регулярностью. Он всегда был властным и манипулирующим»[479]. «Он был мастером, достигшим в своем ремесле невиданных высот. И бедняки, и богачи равно устремлялись к нему. Если терялась какая-то вещь по недосмотру, беспечности владельца или вине вора, мы шли к мистеру Уайлду. Насколько была ослеплена и одурачена нация, наделив его доверием, которым он столь бесстыдно злоупотреблял?», – восклицает Дефо[480]. Если гений Шеппарда был в том, чтобы демонтировать механизмы и убегать из замкнутого пространства; то таланты Уайлда лежали в сфере административного менеджмента. Дефо интересуют, прежде всего, способы, с помощью которых Уайлд виртуозно уходил из-под действия Акта о скупке краденого и воздействовал как на преступников, так и добропорядочную публику. За долгие годы схема была отработана безупречно: его контора неподалеку от Олд-Бейли была открыта для всех, за первоначальный визит следовало уплатить первоначальный взнос в размере одной кроны, после чего Джонатан непринужденно задавал вопросы о месте жительства, обстоятельствах, при которых была потеряна вещь.

Во второй визит клиента уведомляли, что условия изменились и за пропавшую вещь просят больше оговоренной суммы, а Джонатан уверял, что приложит максимум усилий, чтобы сделать вора более сговорчивым. «Едва ли он мог осуществлять свои чудовищные деяния, не взаимодействуя напрямую с преступным миром, хотя сам он отрицал это, утверждая, что знакомство его было опосредованным, а получаемое вознаграждение сравнивал с гонораром стряпчего»[481]. Формально все так и выглядело. Улаживая дело, Джонатан обставлял все так, чтобы складывалась иллюзия его личной материальной незаинтересованности и отсутствия личного контакта с похитителем. Он посылал своего помощника к вору с сообщением, что «если он ему друг, то принесет украденное в определенное место и получит вознаграждение в десять гиней, а если нет, то будет сурово наказан»[482]. Вор не видел Джонатана, потерпевший сам привозил и передавал деньги, причем вор впоследствии отчислял Уайлду более пятидесяти процентов от суммы, а благодарность за помощь в обретении утраченного неизменно облекалась в материальную форму, и что немаловажно, это происходило по желанию и доброй воле клиента, а не по прейскуранту. Позже из допросов станет ясно, что фантастическая осведомленность Джонатана объяснялась довольно прозаично: он сам и организовывал эти ограбления и контролировал лондонское «воровское братство», распределяя преступные элементы по кварталам, что давало ему возможность безошибочной идентификации пропажи и похитителя.

В течение нескольких лет Уайлд создавал себе репутацию исключительно честного человека, стоящего на страже закона, и, преуспел в этом, впрочем, как в искусстве манипуляций. Дефо упоминает, что он сам когда-то вынужден был прибегнуть к услугам Уайлда, когда у него украли шпагу с серебряной рукоятью на Стэрбриджской ярмарке. Насколько это соответствует истине, остаётся вопросом, так как, на наш взгляд, Дефо мог включить описание визита для придания достоверности своему изложению и создания эффекта сопричастности с читателями, многие из которых обращались к Уайлду за помощью в сходной ситуации. «Я помню, как я стоял в приемной мистера Джонатана с кроной в руке, и когда в тетради была сделана соответствующая запись об уплате взноса, меня спросили, где именно была утрачена вещь. Затем он с улыбкой повернулся к тому, кто по моему предположению являлся одним из его орудий (instruments), и спросил, кто мог украсть шпагу?… Тот ответил, что вчера видел на улице Линкса. Тогда предупреди этого пса, – многозначительно промолвил он и, помолчав, обратился ко мне и промолвил, что пропажа найдется, и чтобы я приходил в следующий понедельник». Впрочем, вещь так и не вернулась к владельцу, так как молодой негодяй, судя по всему, успел сбыть ее с рук прежде, чем его нашли. А то, что его нашли, не вызывало ни тени сомнения, так как и более «именитые» лондонские карманники вынуждены были подчиняться Уайлду и следовать установленным им правилам игры. Могущество Уайлда иллюстрируется замечательной последовательностью диалога, в котором Уайлд в своем кабинете мягко обманывает респектабельную клиентку, обратившуюся к нему, чтобы вернуть украденные золотые часы с бриллиантами. Галантная вежливость Джонатана по отношению к даме контрастирует с его ужасающей тайной властью над воровкой, которая была не кем иным как легендарной Молль Кинг. «Здесь мир беллетристики и ньюгейтская биография как бы соприкасаются друг с другом, что фактически равнозначно тому, как если бы Дефо поставил свой автограф под этим произведением. Интересно, что этот диалог был основан на встрече одной дочерей Дефо с Уайлдом»[483].

Предложив чашку чая и выяснив, что часы были украдены во время службы в церкви св. Анны в Вестминстере, Уайлд вызвал помощника и поинтересовался, где была Молль Кинг в прошлое воскресенье. Убедившись, что его предположения верны, он обещал леди, что вернет пропажу за меньшую сумму, и что сумеет изыскать меры воздействия к этой «ловкой шлюхе»:

[448] Англ. Poultry Compter – тюрьма в Чипсайде, названная так из-за близости к птичьему рынку.

[449] The history of the remarkable life of John Sheppard… P. 23.

[450] Ibid. P. 32.

[451] URL: https://www.wikiwand.com/he/%D7%92%27%D7%A7_%D7 % A9%D7%A4%D7

[452] Moreton A. Op. cit. P. 15.

[453] A narrative of all the Robberies… P. 78.

[454] Linebough P. The London hanged: crime and civil society in the 18th century. New York, 2006. P. 38.

[455] Gardiner S.R. History of the Commonwealth and Protec-torate1649-1653. Vol. 1. L., 1903. P. 46.

[456] Акройд П. Лондон. Биография. М., 2005. Режим доступа: https://e-libra.ru/read/325295-london-biografiya.html (дата обращения: 01.04.2016).

[457] Термин «эскапизм» как «бегство от реальности в вымышленные литературные миры, был впервые введен в научный оборот Дж. Толкином в лекции «О волшебной сказке», прочтенной в марте 1939 г. в университете Сент-Эндрюз.

[458] Беловол Е.В.,Теславская О.И., Кардапольцева А.А., Савченко Т.Н. Эскапизм как предмет исследования в современной научной психологии // Психологический журнал. Т. 38. 2017. № 6. С. 52–64; Козырева Л.В. Феномен эскапизма: социально-философский анализ: автореф. дис… канд. филос. наук. Уфа, 2014.

[459] Белов В.И. Эскапизм: причины, функции и границы // Инновационная наука. 2017. № 03-1. С. 270.

[460] Воронель А. Указ. соч. С. 234–235.

[461] Цит. по: Липчанская И.В. Образ города в литературе постмодерна: к постановке вопроса // Известия Саратовского университета. Новая серия. Филология. Журналистика. Т. 12. 2012. Вып. 3. С. 80.

[462] Сиверцев Е.Ю. Эскапизм как одно из проявлений экзистенциальности человека // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2018. № 3 (89). С. 100.

[463] George D. London life in the eighteenth century. New York, 1965. P. 318.

[464] The history of the remarkable life of John Sheppard… P. 39.

[465] Richter D. Op. cit. P. 106.

[466] Defoe D. The true and genuine account… Р. v.

[467] Ibid. P. vi-vii.

[468] Ibid. P. 3.

[469] Ibid. P. 4.

[470] Ibid.

[471] виде (c выпуклыми линзами) значительно облегчает жизнь преступникам, а не их жертвам. Фонари с масляными лампами нового типа были установлены в Лондоне в 1736 г., и эффективность нововведения отразилась в протоколах Олд-Бейли: жертвы и свидетели чаще стали опознавать преступников.

[472] The Newgate Calendar. Comprising Interesting Memoirs of the Most Notorious Characters who Have Been Convicted of Outrages on the Laws of England Since the Commencement of the Eighteenth Century; with Occasional Anecdotes and Observations, Speeches, Confessions, and Last Exclamations of Sufferers / by A. Knapp, W. Baldwin. Vol. 1. L, 1824. P. 157.

[473] Defoe D. The true and genuine account. Р. 19.

[474] Ibid. Р. 7–8.

[475] Ibid. P. 9.

[476] Чарльз Хитчен собирал взятки с торговцев, торговавших без лицензии, содержателей борделей, преступников, желавших избежать ареста, а также скупал краденое, часть которого возвращал бывшим владельцам за вознаграждение. Когда Уайлд стал уничтожать преступников, работавших на Хитчена, тот попытался выступить с публичным разоблачением, но Уайлд пригрозил обнародовать информацию о гомосексуальных связях маршала, благодаря чему вывел его из игры и получил полный контроль над криминальным миром Лондона.

[477] Defoe D. The true and genuine account… Р. 16.

[478] URL: https://pikabu.ru/story/blagodetel_s_bolshoy_doro-

[479] Introduction // Defoe on Sheppard and Wild. P. 20.

[480] Defoe D. The true and genuine account… P. 20

[481] Defoe D. The true and genuine account. P. 21–22.

[482] Ibid. P. 22.

[483] Introduction // Defoe on Sheppard and Wild… P. 24.