Преступление и наказание в английской общественной мысли XVIII века: очерки интеллектуальной истории: читать начало книги онлайн

Популярной вариацией ревизионизма стала распространенная в европейской и американской историографии теория «социального контроля». Американский исследователь Д. Ротман рассматривал тюрьму как один из элементов всеобъемлющей социальной программы по контролю над девиациями в обществе, наряду с психиатрическими больницами, школами, приютами и богадельнями[39]. «Теория социального контроля» стремительно набрала массу последователей, единодушных в оценке реформ конца XVIII столетия как отправной точки создания целого механизма контроля бедноты со стороны правящего класса посредством закона. В трудах ревизионистов панегирики в отношении просветителей-гуманистов – авторов и вдохновителей пенитенциарных реформ, таких как Дж. Говард, И. Бентам, Ч. Беккариа и др. – уступили место критике, подчас весьма суровой. Ревизионисты убежденно доказывали, что усилия реформаторов по созданию тюрем породили большую жестокость в сравнении с карательными традициями средневековья.

Интересный синтез гуманистического и ревизионистского подходов представил канадский историк М. Игнатьев (Майкл Игнатьефф) в работе «Справедливая мера страданий: тюремная система в индустриальной революции 1750–1850»[40]. Предположив, что так называемые «гуманистические мотивы реформы» были всего лишь маскировкой глубокого социального кризиса, выразившегося в стремлении среднего класса доминировать над стремительно выходящим из под контроля рабочим классом, он представил «поверхностный гуманитарный импульс» реформ как «доминирование разума» в попытке удержать господство правящих классов[41]. Появление междисциплинарного научного направления – гендерной истории придало «теории социального контроля» новое звучание. Полемизируя с М. Фуко с феминистических позиций, С. Бартки обратила внимание на тот факт, что «тело» наказуемого представлено им без определяющих половых признаков, что, на ее взгляд, существенно искажает анализ[42]. В русле гендерной исследовательской практики тюремная система, возникшая в ходе реформ конца XVIIIXIX вв., позиционируется как особый механизм исправления «женщин девиантного поведения», не вписавшихся в патриархальное общество, не ставших послушными жен и недостойных матерей[43].

Для историографии вопроса 1980-х гг. характерен «контр-ревизионизм». В 1981 г. вышеупомянутый М. Игнатьев выступил с аналитической статьей, в которой подверг критике ревизионистов, и в том числе свои предшествующие работы, за «упрощенный подход» к такой многосторонней проблеме как становление тюремных режимов[44]. Он подчеркнул преувеличенное внимание ревизионистов к роли государства в пенитенциарном реформировании и утилитаризм в понятийном аппарате, сводящем сложные социальные процессы к выстраиванию «вертикали подчинения». М. Игнатьев призвал к новой социальной истории и пересмотру устоявшихся взглядов на становление системы наказания. Одновременно были последовательно подвергнуты критики те положения теорий марксистской направленности, которые обуславливали переход к использованию труда заключенных исключительно развитием капитализма и колебаниями рыночного спроса на этот ресурс[45].

В начале 1970-х гг. одним из маркеров «культурного поворота» в мировой историографии второй половины XX в. стала работа выдающегося историка-медиевиста, одного из основателей культурантропологического направления в современной исторической науке Жака ле Гоффа «Является ли все же политическая история становым хребтом истории?»[46] Смещение исторических исследований в интердисциплинарное пространство, сближение истории с психологией, антропологией, социологией, методологические новации школ «истории ментальностей», «интеллектуальной истории», исторической психологии привели к возникновению новых способов реконструкции исторического мира. Ж. ле Гофф, констатировав освобождение историков от догматического марксизма и кризис традиционной политической истории, обозначил истоки «новой, антропологически ориентированной событийной истории»[47]. По мнению выдающегося историка современности Л. Репиной: «Глобализация, неразрывно связанная с коммуникативными процессами, включая коммуникацию идей, поставила на повестку дня новые вопросы и для тех, кто занимается изучением аналогичных процессов в историческом измерении, в том числе в пространстве культурно-интеллектуальной истории»[48]. Классик интеллектуальной истории, американский философ и историк А.О. Лавджой, автор книги «Великая цепь бытия» (1936), основатель издания «Journal of the History of Ideas», полагал, что, изучая любую произвольно взятую концепцию прошлого, историк уподобляется химику: он проникает в ее структуру, вычленяет и анализирует элементы (идеи) и реконструирует среду обитания (исторический контекст). По справедливому утверждению Л. Репиной, «исторический контекст, как ситуация, задающая не только социальные условия любой деятельности, но также конкретные вызовы и проблемы, которые требуют разрешения в рамках этой деятельности»[49] одержал убедительную победу в объяснительных моделях современной историографии.

Классик британской социальной истории Дж. Тревельян, будучи убежденным что «так как до сих пор слишком много было написано исторических книг, состоящих из политических анналов, лишь с незначительными ссылками на социальное окружение», предположил, что «обратный метод может быть полезен для того, чтобы восстановить равновесие»[50]. Значительным вкладом в изучение социальной истории Англии Нового времени является фундаментальный труд Дж. Кларка «Английское общество 1688–1832: идеология, социальная структура и политическая практика при старом режиме»[51]. Автор призвал к детальному рассмотрению исторических событий с опорой на источники и освобождение истории от устоявшихся предрассудков или «политических заказов». В частности Д. Кларк обратил особое внимание на роль церкви и христианского мировоззрения в структуре и ментальности английского общества в рассматриваемый период.

Призыв к новой социальной истории пенитенциарных практик сфокусировал внимание историков на отдельных аспектах проблемы генезиса пенитенциарных реформ и инициировал целый спектр микро-историй: историю тюремной администрации[52], историю тюремной архитектуры[53], исследование тюремной тематики в художественной литературе XVIII века[54] и др. Новые способы реконструкции исторического мира побудили исследователей от истории норм через историю идей осторожно приступить к воссозданию психологического склада отдельных исторических эпох. В этой связи научный интерес представляет исследование современного британского историка Малкольма Гаскилла «Преступление и ментальность англичан раннего Нового времени»[55], рассмотрению которого хотелось бы уделить особое внимание. Автор уже названием монографического исследования обозначил как приверженность методологии истории ментальностей, так и те социально-культурные практики, которые подверг детальному анализу. Формулируя главную цель своего труда, Гаскилл обращает внимание на лакуну в историографии истории уголовно-исполнительной системы Англии Нового времени, связанную с утратой мира социальной истории, который был затенен тщательно выписанной политической и экономической историей. Презентуя свой оригинальный метод, автор обращает внимание на то, что история преступности и уголовного правосудия Англии Нового времени скрупулезно изучена и описана поколениями историков, криминологов, социологов и правоведов предшествующего периода. Многочисленные фундаментальные исследования, монографического и коллективного характера, посвящены изучению правовых механизмов становления пенитенциарной системы, описанию юридической процедуры принятия судебных решений и назначения наказания. Прикладные историко-социологические работы представили развернутую характеристику преступности и сопутствующих социальных девиаций (бродяжничество, нищета, проституция) рассматриваемой эпохи. Гаскилл подчеркивает «поразительный консенсус», достигнутый в современной историографии, который, тем не менее, обнажает серьезный пробел в имеющихся исследованиях: «мы пришли к аргументированному согласию в вопросе о том, как действовал уголовный закон, но вопрос: почему он был именно таким, все еще остается открытым»[56].

До сих пор, убежден Гасскил, изучение реформирования английского уголовного правосудия отличалось исключительно нормативистским подходом, сосредотачиваясь на «количественной» стороне: спектр доступных исторических источников (статуты, законы, приговоры по уголовным делам и пр.) позволил представить статистическое измерение исследуемого вопроса. В своем исследовании он предпринял попытку посредством реконструкции ментальных паттернов, обуславливающие преступление и ожидаемое наказание, ответить на поставленный им же вопрос: почему уголовное правосудие в Англии Нового времени явило именно такую модель. В таком ракурсе исследование приобретает особое звучание еще и в связи с тем, что большинство европейских стран не прошли через этап теоретико-методологического генезиса тюрьмы как социального института, а воспользовались рецепцией уже готовой англо-американской модели. Своим исследованием он предлагает «приоткрыть завесу» скрывающую огромный массив информации, связанный со способами поведения, мотивацией, миропониманием «рядового человека» Нового времени, и тем самым приглашает последующее поколение исследователей перейти от истории того «что наши предки говорили и делали» к реконструкции того «что они на самом деле думали и имели в виду»[57].

Первым серьезным ответом на «вызов» М. Гаскилла можно назвать исследование канадского историка Лори Тронесса «Протестантское чистилище: теологические основы Пенитенциарного акта 1779 года»[58], который предложил глубокий разбор теологической основы пенитенциарных реформ, сосредотачивая интеллектуальный анализ на влиянии протестантского мировоззрения на теоретико-методологические принципы реформаторских проектов. В одной из критических рецензий эта работа названа «громким» вкладом в интеллектуальную историю пенологии XVIII в.[59] Л. Тронесс углубляется в содержание религиозного сознания и мышления англичан Нового времени, исследуя религиозные идеалы и представления, страхи и ожидания, молитвы и надежды, разделяемые как духовенством, так и мирянами. По мнению историка, в этих ментальных рамках следует искать интерпретационные модели тюрьмы как репрезентации чистилища – места и условия нравственного исцеления и обращения преступника-грешника.

В историографии XXI в. пенитенциарная тематика устойчиво пользуется популярностью среди зарубежных ученых[60]. В рамках истории, криминологии, социологии, филологии, пенитенциарной педагогики и других дисциплин защищаются диссертации, посвященные изучению становления социального института тюрьмы, и связанных с ним властных отношений. Особо отметим исследование Ф. Хардман «Истоки тюремной реформы конца XVIII в. в Англии»[61], основанное на методе лингвистического анализа дискурса английских пенитенциарных реформ XVIII столетия. Диссертант прослеживает «язык реформы» в политических дебатах и публицистической деятельности интеллектуалов эпохи, обращается к «языку реформы» на государственном и местном уровнях, анализирует «риторику власти» – призывы к реформе и «просвещенный оптимизм», которым эти призывы сопровождались. Признавая активную роль языка и текста, Ф. Хардман вписывает в социально-культурную историю английских пенитенциарных реформ еще одну страницу, которая демонстрирует возможность использования анализа нарративных структур в конструировании исторической реальности. Диссертационное исследование М. Уайта посвящено изучению эволюции системы публичных наказаний в Англии с 1783 по 1868 гг.[62]. Автор анализирует не столько сами практики экзекуций, сколько психологию толпы, реакция которой на «зрелищность» наказания представляется своеобразным маркером эпохи. Изменения в исследовательских практиках и складывание нового биографического жанра – персональной истории, «основным исследовательским объектом которой являются персональные тексты, а предметом исследования – «история одной жизни» во всей ее уникальности и полноте»[63] – в очередной раз привлекло внимание исследователей к личности и наследию Дж. Говарда[64].

Отечественная историография и методология по понятным причинам оставалась в стороне от «культурного переворота» в мировой историографии вплоть до середины 1980-х гг., равно как сравнительно дольше преодолевала влияние марксизма в исторических исследованиях. Прорыв в новом понимании исторической реальности, связанный с обогащением инструментария российских гуманитариев новыми тенденциями развития мировой науки[65], пришелся на 1990–2000 гг. Упоминаемая нами статья Ж. ле Гоффа появилась в общественно-научном альманахе «Thesis», созданного с целью ознакомить научное сообщество России с наиболее важными, но недостаточно известными для русскоязычного читателя, трудами ведущих зарубежных ученых в области общественных наук в 1994 г., и практически сразу была также напечатана в одном из ведущих реферативных журналов «Социальные и гуманитарные науки». Развитие в отечественных исследованиях нового исторического метода – интеллектуальной истории – изучение идей через культуру, биографию и социокультурное окружение их носителей, привело к появлению оригинальных и серьезных исследований социальных, культурных, религиозных и личностных практик в английской истории эпохи Просвещения[66]. Современные российские историки приступили к детальному рассмотрению исторических событий с опорой на источники и освобождению истории от устоявшихся предрассудков или «политических заказов».

К сожалению, отечественного тюрьмоведения этот процесс коснулся в меньшей степени, поскольку, следуя дореволюционной и советской историографической традициям, данная прикладная дисциплина развивалась как подотрасль юридических наук. Современные российские исследователи истории английского уголовного правосудия XVIII–XIX вв. продолжают развивать политико-юридический подход в толковании «эпохи Кровавых кодексов». П. Тепляшин, к примеру, задавшись целью «выяснить проработанность российской наукой теоретической парадигмы английского тюрьмоведения», разделяет взгляды дореволюционных и советских правоведов на преобразования системы наказания как «непреложной задачи государства и общества»[67]. На аналогичных позициях построены историко-правовые диссертационные исследования начала XXI в.[68] Воспользовавшись метафорической терминологией Ж. ле Гоффа, можно заключить, что подобная нормативистская история английской системы исполнения наказаний как определенного социального института является «становым хребтом» выработанной российской наукой «теоретической парадигмы английского тюрьмоведения». Используемый в истории права нормативистский подход превращает историю английской «эпохи карательной сдержанности» в историю норм, санкций, законов и постановлений (ле Гофф называет «узко-юридические концепции» и право – пугалом историка!!![69]), исключая из предметного поля исследования исторический контекст.

Обращая внимание на то, как далеко продвинулись зарубежные историки-пенологи в изучении процессов становления и трансформации системы исполнения наказаний, хочется выразить надежду на освобождение отечественного тюрьмоведения от «оков» политико-юридического подхода и ожидание появления аналогичных исследований, которые позволят реализовать интегративный потенциал современного социокультурного анализа. Представляемая вниманию читателя монография является попыткой заполнить существующую лакуну и представить отечественный «ответ» на «вызовы» зарубежных историков. Общим историко-методологическим ориентиром для авторов стал метод культурно-интеллектуальной истории, предполагающий постановку нетрадиционных вопросов к историческому источнику. По мнению Р. Шартье, предметом интеллектуальной истории являются коллективные представления, ментальное оснащения и интеллектуальные категории, имеющих всеобщее распространение в ту или иную эпоху[70]. Историки и социологи отходят от взгляда на культуру как на «отражение общества, надстройку, что-то вроде сахарной глазури на торте», и начинают рассматривать ее с антропологических позиций, включая в вышеозначенное понятие как высокую культуру, так и «культуру повседневности, то есть обычаи, жизненные ценности и образ жизни, стихийным представления и чувства, которые тут явно предпочитаются идеям и системам мысли»[71].

Современное гуманитарное знание, переосмысливая социальную реальность, предлагает «переопределить общество» и рассматривать его как систему, состоящую из конкретных людей и из отношений между ними. По справедливому утверждению А.В. Дроздовой, логика изучения повседневности высвобождается из рамок тотального классического дискурса и становится особым самостоятельным объектом изучения, ядром которого являются взаимодействие человеческих индивидов, как на физическом, так и на эмоционально-ментальных планах[72]. Здесь уместно процитировать Л. Февра, который отмечал, что «нет нужды долго доказывать, что психология, то есть наука, изучающая ментальные функции непременно должна вступить в связь с социологией… и что не менее необходимыми являются ее постоянные соотношения с рядом трудноопределимых дисциплин, чья совокупность традиционно называется историей»[73].

Предлагаемая читателю монография состоит из девяти глав, каждая из которых, словно мозаичная часть, является вкладом в изучение социокультурного контекста рассматриваемой эпохи. Форма структурирования материалы – научные очерки, объединенные в цикл, связанный общим сюжетом. Это позволило авторам сохранить собственный научный стиль и точку зрения. Идейный багаж английского Просвещения – неиссякаемый источник исследования для историка, правоведа, философа, социолога и педагога. Большинство английских просветителей уже нашли своих биографов, почитателей, подражателей, апологетов и критиков в российской научной мысли. Их наследие скрупулёзно изучено, положено в основу классических и фундаментальных теорий, на его основе построены учебники и до сих пор защищаются серьезные диссертации. В связи с этим ценной находкой для отечественного исследователя становится возможность открыть современному читателю еще не известные или малоизвестные имена, прикоснуться к еще не исследованному идейному «багажу» и проследить его рецепцию в последующих межкультурных коммуникациях.

Поскольку главы монографии представляют собой независимые очерки на основе интеллектуального анализа аутентичных исторических источников, удобнее представить материал по главам.

Первая глава посвящена уникальному историческому источнику – «Ньюгейтскому календарю»[74] или «Библии преступного мира» как называли эти издания современники. В истории уголовно-правовых учений «Календарь» традиционно презентуется как важная веха в становлении криминологии как науки[75]. К непосредственным источникам «Календаря» можно отнести материалы судебных заседаний центрального уголовного суда Олд-Бейли, но главным образом, это разнообразная печатная продукция в виде баллад, правдивых признаний, последних «предсмертных слов» и исповедей узников знаменитой Ньюгейтской тюрьмы[76], чья жизнь, как правило, заканчивалась петлей.

В зарубежной историографии проблема преступности Англии в XVIII в. и ее репрезентация в средствах массовой информации детально освещены в коллективных монографиях, исследованиях Э. Снелл, П. Кинга, Т. Хитчкока, Р. Шумахера, П. Лайнбо, Ф. Макклина, А. Маккензи, Дж. Спргаггс[77], а также целой серии работ Г. Дерстона[78]. Хочется особенно выделить монографию Р. Уорда[79], в которой представлена аналитическая панорама самых разнообразных жанров печатной криминальной литературы (столичные газеты, публицистика, гравюры, материалы судебных заседаний Олд-Бейли, исповеди преступников, записанные капелланами Ньюгейта, «Ньюгейтский календарь»), в то время как большинство других исследователей фокусируют внимание на каком-то одном из жанров.

В отечественной историографии «Ньюгейтский календарь» привлекает внимание преимущественно филологов, как предтеча «ньюгейтского романа» и английской детективной литературы, что нашло отражение в диссертационном исследовании и статьях И.А. Матвеенко[80]. Блестящая статья томского историка Н.В. Карначук, напротив, посвящена материалам, идейно предшествовавшим «Календарю», а именно английским плутовским романам, памфлетам, площадным балладам, анализ которых позволяет выявить диапазон, в котором трактовалась вечная тема преступления и воздаяния.

Уникальность интерпретации искомого исторического источника в данном следовании состоит в том, что она базируется на теоретических положениях психологической антропологии, до сих пор актуальных в науках о культуре. По определению Т.Р. Вильямса, «психологическая антропология изучает судьбу индивидов в специфическом культурном контексте и интерпретирует полученные данные разнообразными психологическими теориями»[81]. Ее предмет чрезвычайно обширен, но в избранном нами ракурсе рассмотрении преступления с точки зрения мотивации его субъектов, с одной стороны, и общественности в поиске универсальных форм нейтрализации преступной агрессии, с другой, мы фокусировались преимущественно на анализе эмоционально-психологических состояний[82], а также специфики проявления и восприятия насилия в социальном и духовно-интеллектуальном контекстах исследуемой эпохи. Поэтому мы привлекали широкий круг отечественных и зарубежных исследований по криминальной психологии, в числе которых классические труды Ч. Ломброзо, М.Н. Гернета, П.Н. Тарновской, Е.Н. Тарновского, А.А. Левенстима, Ю.М. Антоняна[83], а в части, касающейся специфики женской преступности обращались к идеям выдающихся философов XX столетия Симоны де Бовуар[84]и Эриха Фромма.[85]

Вторая глава «Анатомия преступлений в поздней публицистике Д. Дефо» логически продолжает развивать проблематику, связанную с психологической спецификой криминальной мотивации в социокультурном контексте описываемой эпохи. Классифицируя социальные характеры в европейской культуре раннего капитализма и более поздних эпох, Э. Фромм выделял эксплуататорский тип, реализующий себя через разрушение объекта своих отношений. Безусловно, к данному типажу относятся самые знаменитые лондонские преступники XVIII столетия – Джон Шеппард и Джонатан Уайлд, ставшие героями биографических очерков Даниэля Дефо, опубликованных в течение 1724–1725 гг.[86]

Безусловно, жизненный путь и творчество Дефо прекрасно освещены как в зарубежной, так в отечественной историографии, и библиографический корпус научных трудов, затрагивающих направления деятельности этого удивительного человека – литературной, политической, экономической, социально-реформаторской, – был бы слишком внушительным, чтобы приводить его в формате введения[87]. В ракурсе нашего исследования мы обращались преимущественно к тем работам, в которых в той или иной меры затронуты пенитенциарные аспекты его литературного наследия.

Коллизии жизни писателя складывались так, что ему пришлось познакомиться с тюремным бытом знаменитой Ньюгейсткой тюрьмы, может быть, поэтому его персонажи, оказываясь по ту сторону закона, вынужденно взаимодействовали с английской уголовно-исполнительной системой. Но в отличие от Молль Флендерс и Джека-полковника, рожденных фантазией Дефо, Шеппард и Уайлд – реальные люди, чьи биографии презентуются через призму мифологизации как одной из форм интерпретации событийной истории. Миф как синтез реального и идеального базируется на архетипе, проявляющемся в зависимости от социального измерения конкретной эпохи. Используя компаративно-биографический метод, мы показываем, как события жизни реальных исторических персонажей, преломившись через архетипическую оппозицию свой/чужой, трансформировались в миф, обретший самостоятельную жизнь в коллективном сознании и отразившийся в разнообразных сферах художественной культуры в течение последующих столетий. В подобном ракурсе биографии Шеппарда и Уайлда освещались в ограниченном числе зарубежных и отечественных исследований[88]. Детальный анализ оригинальных текстов, как с исторической, так и литературной точек зрения, позволил нам прийти к заключению, что именно они стали выполнять функцию ресурса для последующих дискурсов и репрезентаций образов Шеппарда и Уайлда.

Третья глава знакомит читателя с ярким текстом эпохи – малоизвестным трактатом одного из величайших мыслителей английского Просвещения Бернарда Мандевиля «Расследование причин участившихся казней в Тайберне»[89]. Идейное наследие этого философа-моралиста пока еще не удостоено в отечественной научно-исследовательской практике должным вниманием. Между тем, философские проблемы, которые публицист затрагивал в своих эссе, заслуживают глубокого интеллектуального анализа. Бернард Мандевиль – мыслитель, «остро чувствовавший пульс своего времени» – работал на стыке философии и художественной литературы, и зарекомендовал себя не только как глубокий философ и экономист, но и незаурядный психолог.

В зарубежной историографической традиции научный интерес к творчеству Б. Мандевиля возникает, благодаря фундаментальному оксфордскому изданию 1924 его «Басни о пчелах» в сопровождении грандиозного научного комментария, включающего биографические данные, критическое эссе, обширные библиографические сведения[90]. Среди работ, в которых освещались различные грани его нестандартных идей, можно назвать исследования Ф. Кэя, Р. Крэйна, Дж. Хардера[91], сборник статей под редакцией И. Праймера[92], монографии Т. Хорна и М. Голдсмита[93].

В отечественной научной литературе впервые «открыл» философско-этические и социально-политические взгляды Б. Мандевиля для советского читателя сотрудник Института философии АН СССР А.Л. Субботин в биографическом очерке серии «Мыслители прошлого» в 1986 г.[94] Сам автор называл свою работу «книгой о книге», так как предложил детальный философский анализ главного сочинения Мандевиля – знаменитой «Басни о пчелах»[95]. Между тем, иные социально-философские и политические памфлеты и эссе автора редко подвергались детальному научному анализу в отечественной историографии и истории философской мысли[96]. Рассматриваемый в третьей главе памфлет, который представляет глубокий социально-философский анализ проблемы преступления и наказания в Англии в первой четверти XVIII в., практически неизвестен российскому исследователю. В работе А.Л. Субботина упоминается только название эссе. Более детальный анализ памфлета представлен в исследовании К.В Кованова «Бернард Мандевиль и общественная мысль Англии первой половины XVIII века»[97]. Авторы данной монографии в серии статей рассмотрели трактат в социально-культурном контексте эпохи и открыли российскому читателю уникальное произведение богатого идейного наследия английского Просвещения[98].

В четвертой главе мы обращаемся к, пожалуй, самому малоизвестному произведению из творческого наследия английского романиста и драматурга Генри Филдинга – трактату «Исследование причин участившихся преступлений»[99]. Романы и пьесы Г. Филдинга традиционно являются предметом устойчивого интереса равно историков и филологов[100]. В отображении жизненных вех писателя также нет историографических лакун, первое посмертное собрание его сочинений, изданное Артуром Мерфи[101], уже сопровождалось литературно-биографическим очерком, а в XIX–XX вв. появились солидные жизнеописания, отличавшиеся исключительной детальной фактографией[102].

Шкала, по которой оценивается деятельность Филдинга на должности мирового судьи Вестминстера и Мидлсекса, простирается от патетического восхищения его гражданскими и личными добродетелями до более трезвой констатации, что великий писатель вполне коррелировал с духом времени, который не всегда требовал от человека идейной принципиальности. Независимо от исследовательской позиции, биографов роднит интерес к практической стороне деятельности судьи Филдинга, в то время как теоретическая составляющая, к сожалению, долгое время оставалась вне исследовательского фокуса. Не получили должного освещения анализируемые нами трактаты Г. Филдинга «Речь Большому жюри», «Истинное состояние дела Босаверна Пенлеза»[103], в котором Филдинг излагает свое видение относительно соотношения гражданской свободы и государственного вмешательства в частное пространство. Трактатом «Исследование причин участившихся преступлений…»[104] Филдинг фактически заложил теоретически-концепту-альные основы британской правоохранительной практики, реализуемой Джоном Филдингом на протяжении следующих десятилетий. Безусловно, процесс создания английской полиции и роль «слепого судьи» Филдинга – это отдельная тема, получившая великолепное освещение преимущественно в зарубежной[105], и отчасти в отечественной историографии[106], потому, выдерживая формат интеллектуальной истории, мы впервые в отечественной историографической традиции предприняли анализ его «Плана по предотвращению уличных разбоев…» (1753)[107].

Пятая глава посвящена анализу одной из работ английского филантропа, историка, путешественника и коммерсанта Хэнвея – трактату «Одиночное тюремное заключение»[108]. В зарубежной историографии Джонас Хэнвей обрел своего биографа: преподобный Р.Э. Джейн – священник методистской церкви – в 1929 г. составил биографию просветителя под заглавием «Джонас Хэнвей: филантроп, политик, автор»[109]. Социальная активность и филантропическая деятельность просветителя подробно освещены в монографическом исследовании британского исследователя Дж. Тейлора[110]. Детальное исследование взглядов и пенитенциарных проектов Дж. Хэнвея представлено в научных изысканиях современных историков: Ф. Додсворт рассматривает интеллектуальное наследие просветителя в области социального реформирования, выделив основной импульс его публицистики – стремление преодолеть негативный настрой английской элиты в отношении таких социальных девиаций, как проституция, преступность и нищета[111]. В диссертационном исследовании британского исследователя Филиппы Хардман представлен глубокий анализ пенитенциарных взглядов Джонаса Хэнвея[112].

В российской историографии об этом типичном английском интеллигенте XVIII столетия известно чрезвычайно мало. Энциклопедия Брокгауза и Ефрона в краткой биографической статье сообщает о купце и путешественнике Джоне Ганвее, который исследовал Каспийское море, подробно описал свое плавание и даже составил карту моря (однако неточную!)[113]. В качестве негоцианта Хэнвей путешествовал по России елизаветинских времен (даже пережил в России шестинедельный карантин после морской лихорадки, перенесенной в Иране) и изложил свои впечатления во внушительном четырехтомном издании «Историческое описание британской торговли через Каспийское море, с путевым журналом путешествия из Лондона через Россию, Германию и Голландию…». Даже этот его труд не получил должного внимания, и был «заново открыт» современными историками сравнительно недавно. В современной отечественной историографии к идейному наследию Хэнвея в области экономики и торговли впервые после значительного временного перерыва обратилась В. Сидорова[114]. Общественная и филантропическая деятельность Дж. Хэнвея вскользь упоминается в связи с основанием воскресных школ и «многих других благотворительных учреждений». Интеллектуальное наследие Хэнвея в области социальной политики: борьба с бедностью и нищетой, организация системы охраны материнства и детства проанализировано в работе Ю. Барловой и М. Осиповой «Настоятельный призыв к милосердию: Джонас Хануэй в истории английской социальной политики»[115]. Любопытное исследование деловых контактов английского купца Хэнвея и выдающегося русского историка В.Н. Татищева представил А. Майоров[116]. Таким образом, отечественная историография едва знакома с Хэнвеем путешественником и филантропом, идейному наследию просветителя в области пенитенциарного реформирования посвящены несколько статей одного из авторов данной монографии[117].

Шестая глава предлагает еще раз обратиться к самой, пожалуй, «раскрученной» и одиозной личности в истории пенологии – Джону Говарду и труду всей его жизни «Состояние тюрем Англии и Уэльса»[118]. В зарубежной историографии оценка исторического значения интеллектуального наследия и практической деятельности Говарда испытала несколько ревизий. Заложенное в XIX столетии классиками истории криминологии и уголовного права панегирическое отношение нашло подтверждение в трудах историков первой половины XX в. В упоминаемом выше исследовании польско-британского криминолога Л. Радзиновича Джон Говард позиционируется как «человек исключительных моральных качеств» и «первое величайшее имя в пенологии»[119], а в знаменитой классической работе супругов Уэбб филантроп представлен как «вдохновленный верой» борец за облегчение страданий узников[120]. Одним из лучших и наиболее подробных биографических исследований жизни и наследии Говарда в настоящее время считается работа М. Саутвуда «Джон Говард: тюремный реформатор. Рассказы о его жизни и путешествиях»[121].

[39] Rothman D.J. The Discovery of the Asylum: Social Order and Disorder in the New Republic. Boston, 1971.

[40] Ignatieff M. A Just Measure of Pain: The Penitentiary in the Industrial Revolution 1750–1850. New York, 1978.

[41] Ibid. Р. 207–215.

[42] Bartky S.L. Foucault, Femininity, and the Modernization of Patriarchal Power // The Politics of Women’s Bodies: Sexuality, Appearance, and Behavior, 3rd ed. / Edited by R. Weitz. New York, 2010. P. 76–98.

[43] См. например: Rafter N. H. Partial Justice: Women, Prisons, and Social Control. New Brunswick, 1990; Karlsen C. F. The Devil in the Shape of a Woman. New York, 1987; Dobash R.P., Emerson R., Gutteridge S. The Imprisonment of Women. New York, 1986 etc.

[44] Ignatieff M. State, Civil Society, and Total Institutions: A Critique of Recent Social Histories of Punishment // Crime and Justice: An Annual Review of Research. 1981. Vol. 3. Р. 153–92.

[45] Platt A.M. Rethinking and unthinking «social control» // Inequality, Crime and Social Control / ed. by G. S. Bridges, M. A. Myers. Oxford, 1994. P. 72–79; Weiss R.P. Humanitarianism, Labour Exploitation, or Social Control? A Critical Survey of Theory and Research on the Origin and Development of Prisons // Social History. Vol. 12, 1987. Iss. 3. Р. 331–350; Bender J. Imagining the penitentiary: fiction and the architecture of mind in eighteenth-century England. Chicago, 1987.

[46] Ле Гофф Ж. Является ли все же политическая история становым хребтом истории? // Thesis, 1994. Вып. 4. С. 177–192.

[47] См.: Ястребицкая АЛ. Предисловие к публикации / 95.01.045. Ле Гофф Ж. Является ли все же политическая история становым хребтом истории? / Перевод Дубровского И.В. Lе Goff J. L’histoire politique est-elle toujours l’epine dorsale de l’histoire? // Le Goff J. L’imaginaire medieval. Essais. P., 1981. Р. 333–349 // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. 1995. Серия 5: История. Реферативный журнал. С. 265.

[48] Репина Л.П. Теоретические новации в современной историографии // Харювський 1сторюграф1чний зб1рник. 2010. Т. 10. С. 13.

[49] Репина Л.П. Контексты интеллектуальной истории // Диалог со временем. 2008. Вып. 25-1. С. 6.

[50] Тревельян Дж. М. Указ соч. С. 3.

[51] Clark J.C.D. English Society 1688–1832: Ideology, Social Structure and Political Practice during the Ancien Regime. Cambridge, 1985. В 2000 г. вышло дополненное издание с измененным названием и расширенными хронологическими границами исследования: Clark J.C.D. English Society, 1660–1832: Religion, Ideology and Politics During the Ancien Regime. Cambridge, 2000.

[52] McConville S. A history of English prison administration. 1750–1877. Vol. 1. L., 1981.

[53] Evans R. The fabrication of virtue: English prison architecture, 17501840. Cambridge, New York, 1982.

[54] Bender J. Op. cit.

[55] GaskillM. Crime and mentalities in early modern England. Cambridge, 2000.

[56] Ibid. Р. 19.

[57] Ibid. Р. 11.

[58] Throness L. A Protestant Purgatory: Theological Origins of the Penitentiary Act, 1779. Aldershot, 2008.

[59] Smith G. Review of A Protestant Purgatory: Theological Origins of the Penitentiary Act, 1779, (review no. 882) // Режим доступа: http://www.his-tory.ac.uk/reviews/review/882. (дата обращения: 28.04.2017).

[60] См. подробнее: Васильева С.А., Эрлихсон И.М. «Новая культурная история» (о перспективах методологии ««интеллектуальной истории» и «истории социальных практик» в междисциплинарных историко-пенологических исследованиях) // Вестник Рязанского государственного университета. 2017. № 3. С. 48–56; Васильева С.А. От истории норм к истории идей: к вопросу о новых методах исследования проблемы генезиса пенитенциарных реформ // Историческая психология и геополитика: мат. XLI Междунар. науч. конф. Санкт-Петербург, 18 мая 2017 г. / под ред. С.Н. Полторака. СПб., 2017. С. 136–141.

[61] Hardman Ph.J. The origins of late eighteenth-century prison reform in England. PhD thesis, University of Sheffield. 2007.

[62] White M.T. Ordering the Mob: London’s Public Punishments, c. 17831868. PhD thesis. University of Hertfordshire. 2009.

[63] Репина Л. П. Новая биографическая история // Диалог со временем. 2001. Вып. 5. С. 7.

[64] Erb M.C. The Rhetoric of Reform: Metaphors of Disease in John Howard’s The State of the Prisons. PhD thesis. University of Vanderbilt. 2009.

[65] Пушкарев Л.Н., Пушкарева Н.Л. Ментальность (менталитет) // Энциклопедия «Кругосвет». Режим доступа: http://www.krugosvet.ru/ articles/ 105/1010513/1010513a1.htm (дата обращения: 23.01.2018).

[66] См. например: Эрлихсон И.М. В поисках идеала: генезис английской утопической мысли второй половины XVII – начала XVIII веков. Saarbrucken, 2011; Соколов А.Б. Английский характер: немецкий травеолог XVIII века в зеркале современной культурной антропологии // Диалог со временем, 2012. Вып. 39. С. 59–78; Идеи и люди: интеллектуальная культура Европы в Новое время / под ред. Л. П. Репиной. М., 2014; Высокова В.В. «Светская» и «духовная» история в Британии в эпоху Просвещения: рационализация религии и секуляризация исторического письма // Диалог со временем, 2014. Вып. 48. С. 76–94; Айзенштат М.П. История в воспитании подрастающего поколения Британии XVIII века // Диалог со временем, 2019. Вып. 67. С. 315–322; Барлова Ю.Е. Помогать нельзя наказывать, терпеть нельзя просить? Бедность и помощь нуждающимся в социокультурном пространстве Англии Нового времени. Спб., 2018; Васильева С.А. «В темнице был, и вы пришли ко Мне…»: история зарождения практики тюремного служения в протестантской традиции и его влияние на ход пенитенциарных реформ в Америке, Европе и России. М., 2019 и др.

[67] Тепляшин П.В. Истоки и развитие английского тюрьмоведения: монография. Красноярск, 2005. Режим доступа: http://refdb.ru/ look/1749013-p5.html. (дата обращения: 05.06.2015).

[68] Маруков А.Ф. Тюремная политика Англии и Уэльса: историко-правовое исследование: автореферат дис… доктора юр. наук. СПб., 2001; Андреященко РА. Пенитенциарная система Англии и Уэльса в XVI–XX вв.: историко-юридическое исследование: автореферат дис… канд. юр. наук. Екатеринбург, 2006.

[69] См. подробнее: Васильева С.А. Является ли история государства и права «становым хребтом» истории УИС? // Перспективные направления научных исследований по истории уголовно-исполнительной системы России: материалы Всероссийской научно-практической конференции (г. Москва, 6 марта 2018 г.). М., 2018. С. 21–25.

[70] Шартье Р. Интеллектуальная история и история ментальностей: двойная переоценка? // Новое литературное обозрение. 2004. № 66. Режим доступа: http://magazines.russ.ru/nlo/2004/66/shart2.html (дата обращения: 10.06.2017).

[71] Берк П. Историческая антропология и новая культурная история // Новое литературное обозрение. 2005. № 75. Режим доступа http:// magazines.russ.ru/nlo/2005/75/ne5.html. (дата обращения: 15.04.2018).

[72] Дроздова А.В. Визуализация повседневности в современной медиакультуре: дисс… докт. культурологии. М., 2017. С.6.

[73] Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 97.

[74] The Newgate Calendar Comprising interesting memoirs of the most notorious characters / by A. Knapp and W. Baldwin. In 5 vols. L.1824–1828.

[75] См. например: Уилсон Дж. Слово «криминология»: филологическое исследование и определение //Актуальные проблемы экономики и права. Т. 10. 2016. № 3. С. 227–250; Горшенков Г.Н. Креативные эскизы, навеянные «причинами экономической преступности» // Вестник Нижегородской академии МВД России. 2017. № 3(39). С. 207–209; Койсин А.А. История становления и развития уголовной (криминалистической) регистрации // Сибирский юридический вестник. 2018. № 2(81). С. 104–115.

[76] Англ. Newgate, Newgate Prison – главная тюрьма Лондона с XII века по 1902 г. Расположена была у северных (Новых) ворот лондонского Сити, в непосредственной близости от уголовного суда Олд-Бейли, откуда в тюрьму перевозили приговорённых к смертной казни.

[77] Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth Century England / by D. Hay, P. Linebaugh, J.G. Rule, E.P. Thompson, C. Winslow. L., 2011; Snell E. Discourses of criminality in the eighteenth-century press: The presentation of crime in The Kentish Post, 1717–1768 // Continuity and Change. 2007. № 22(01). P. 13–47; Snell Е. Perceptions of violent crime in eighteenth-century England: a study of discourses of homicide, aggravated larceny and sexual assault in the eighteenth-century newspaper. PhD thesis. University of Kent, 2004; King P. Newspaper reporting, prosecution practice and perceptions of urban crime: the Colchester crime wave of 1765 // Continuity and Change. 1987. № 2. P. 423–454; King P. Newspaper reporting and attitudes to crime and justice in late-eighteenth and early-nineteenth-century London // Continuity and Change. 2007. № 22 (1). P. 73–112; Hitchhock T., Shoemaker R. London lives. Poverty, crime and making of modern city, 1690–1800. Cambridge, 2015; Linebough P. The London hanged: crime and civil society in the 18th century. New York, 2006; McFlynn F. Crime and punishment in 18th century England. Routledge, 1989; McKenzie A. Tyburn’s Martyrs: Execution in England, 1675–1775. Bloomsbury, 2007; Spraggs G. Outlaws and Highwaymen: the Cult of the Robber in England from the Middle Ages to the Nineteenth Century. Pimlico, 2001.

[78] Durston G. Victims and Viragos: Metropolitan Women, Crime and the Eighteenth-century Justice System. L, 2007; Durston G. Crime and Justice in Early Modern England: 1500–1750. L., 2004; Durston G. Whores and Highwaymen: Crime and Justice in the Eighteenth-Century Metropolis. L., 2012; Durston G. Wicked Ladies. Provincial Women, Crime and the Eighteenth-Century English Justice System. Cambridge, 2013.

[79] Ward R.M. Op. eit.

[80] Матвеенко И.А. Восприятие английского социально-криминального романа в русской литературе 1830-1900-х гг.: дисс… доктора фил. наук. Томск, 2014., Матвеенко И.А. Генезис и жанровые особенности ньюгейтского романа (к постановке проблемы рецепции ньюгейтского романа в русской литературе XIX в.) // Известия Томского политехнического университета. Т. 309. 2006. № 6. Социально-экономические и гуманитарные науки. С. 211–215.

[81] Psychological Anthropology. The Hague / ed by T.R. Williams. P., 1975. P. 26.

[82] О методологическом инструментарии и перспективах историографического направления «история эмоций» см.: Чеканцева З.А. Эмоции как призма постижения истории // Историки в поисках новых перспектив / под ред. З.А. Чеканцевой. М., 2019. С. 339–353.

[83] Ломброзо Ч. Преступный человек. Мидгард, 2005; Ломброзо Ч. Женщина. Преступница и проститутка. М., 2019; Гернет М.Н. Детоубийство. М., 1911; Тарновская П.Н. Женщины-убийцы. СПб., 1901; Тарновский Е.Н. Преступления против жизни по полам, возрастам и семейному состоянию // Юридический вестник. 1886. Кн. X. С. 276–297.; Левенстим А.А. Суеверие и уголовное право. М., 2012; Антонян Ю.М. Криминология. Избранные лекции. М., 2004.

[84] Бовуар С. де., Сартр Ж-П. Аллюзия любви. М., 2013.

[85] Фромм Э. Бегство от свободы. М., 2006.

[86] [De/ое D.]The history of the remarkable life of John Sheppard. L., 1724; Defoe on Sheppard and Wild: The history of the remarkable life of John Sheppard. A narrative of all the robberies, escapes etc. of John Sheppard. The True and Genuine Account of the Life and Actions of the Late Jonathan Wild by Daniel Defoe/ ed. with an introduction by R. Holmes. Harper perennial, 2004; Defoe D. The true and genuine account of the life and actions of the late Jonatan Wild, not made up of fiction and fable,but taken from his own mouth, and collected from papers of his own writing. L., 1725.

[87] В числе классических биографических исследований: Sutherland J. Defoe. L., 1937; Backscheider P.R. Daniel Defoe: His Life. Baltimore,1989; Guilhamet L. Defoe and the Whig novel: a reading of the major fiction. New York, 2010; Novak T. Daniel Defoe: master of fictions. Oxford, 2011; Каменский А.В. Даниэль Дефо. Его жизнь и литературная деятельность: биографический очерк. М., 2014. Режим доступа: https://www.litres. ru/andrey-kamenskiy/daniel-defo-ego-zhizn-i-literaturnaya-deyatelnost/ chitat-onlayn/ (дата обращения: 30.10.2017); Урнов Д.М. Дефо. М., 1990. Анализ литературного наследия Д. Дефо представлен: Leslie S. De Foe ‘s novels // Hours in a library. Vol.1. L. 1899. P. 1–47; Watt I. The rise of the novel. California, 2000; Molesworth J. Chance and the Eighteenth century novel: realism, probability, magic. Cambridge, 2010; Елистратова А.А. Английский роман эпохи Просвещения. М., 1966. Громова И.А. Среда и личность в романах Даниэля Дефо: автореф. дис… канд. филол. наук. Н-Новгород, 2005; Эрлихсон И.М. Третья» женщина эпохи Нового времени в английском просветительском романе (Даниэль Дефо) // Диалог со временем. 2013. Вып. 43. С. 281–307; Маслова М.А. Проблема жанрового определения произведений Д. Дефо и Дж. Свифта // Вестник Мининского университета. 2014. № 1(5). С. 7.

[88] Howson G. Thief-Taker General: Jonathan Wild and the Emergence of Crime and Corruption as a way of life in 18th century England. L., 1970; Moore L. The Thieves’ Opera: The Remarkable Lives and Deaths of Jonathan Wild, Thief-taker and Jack Sheppard, House-breaker. Penguin books, 1998; Skirboll A. Thief-Taker Hangings: How Daniel Defoe, Jonathan Wild, and Jack Sheppard Captivated London and Created the Celebrity Criminal. L., 2014; Подгорский А. Английские романисты о первом гангстере Европы, «Верховном вороловителе» Англии: очерк Д. Дефо «Жизнь и деяния покойного Джонатана Уайльда», роман Г. Филдинга «История жизни покойного Джонатана Уайльда Великого» // Факт и вымысел в английской литературе XVII–XVIII вв. Магнитогорск, 1993. С. 42–77.

[89] Mandeville B. An Enquiry into the Causes of the Frequent Executions at Tyburn (1725) // Free ebooks by Project Gutenberg: Режим доступа: http:// www.gutenberg.org/files/37650/37650.txt (дата обращения: 01.07.2016).

[90] Mandeville B. The fable of bees or, private vices, public benefits /ed. by F.B. Kaye. Vols.1–2. Oxford, 1924.

[91] Kaye F. The writings of Bernard Mandeville. A Bibliographical survey // Journal of English and German Philology. 1921. №. 20. P. 419–467; Crane R. Bernard de Mandeville // Philological Quarterly. 1934. № 13. P.122123; Harder J. The authorship of A Modest Defence of publick stew, etc // Neophilologus. 1933. № 18. P. 200–203.

[92] Mandeville Studies: New Explorations in the Art and Thought of Dr. Bernard Mandeville (1670–1733) / еd. by I. Primer. The Hague, 1975.

[93] Horne T. The social thought of Bernard Mandeville. New York, 1978; Goldmith M. Private Vices, Publick Benefit: Bernard Mandeville’s social and political thought. Cambridge, 1985.

[94] Субботин Л.Л. Бернард Мандевиль. М., 1986.

[95] Мандевиль Б. Басня о пчелах или пороки частных лиц – блага для общества. М., 2000.

[96] См. например: Эрлихсон И.М. Памфлет Б. Мандевиля «Благопристойные аргументы в защиту государственных публичных домов»: к вопросу о цели написания и жанре // Диалог со временем. 2011. Вып. 37. С. 66–87; Марков М.В. «Басня о пчелах» Б. Мандевиля и ее восприятие в экономической науке XVII–XVIII вв. // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 5. 2003. № 1 (5). С. 138–143.

[97] Кованое К.В. Бернард Мандевиль и общественная мысль Англии первой половины XVIII века. М., 2013.

[98] Подробно о трактате см.: Васильева С.А. Проблемы реформирования английской системы уголовных наказаний в памфлете Б. Мандевиля «Расследование причин участившихся казней в Тайберне // Научно-технические ведомости СПбГПУ. Гуманитарные и общественные науки. 2016. № 3 (251). С. 114–120. DOI 10.5862/JHSS.250.14; Эрлихсон И.М., Васильева С.А. К вопросу об отношении общества к преступности (по материалам английской публицистики первой трети XVIII века) // Вестник Рязанского государственного университета им. С.А. Есенина, 2016. № 3 (52) C. 48–58; Эрлихсон И.М., Васильева С.А. Мандевиль о реформировании уголовно-исполнительной системы (по материалам трактата «Исследование о причинах частых казней в Тайберне», 1725) // Политическая жизнь Западной Европы: античность, средние века, новое и новейшее время: IX Всероссийский научный семинар (к 85-летию профессора Е.В. Кузнецова). Арзамас, 12–13 октября 2016 г. С. 91–96; Эрлихсон И.М. Лондонская толпа на страницах английской публицистики первой трети XVIII века («Исследование о причинах частых казней в Тайберне» Б. Мандевиля, 1725) // Европа, Россия, Азия: сотрудничество, противоречия, конфликты: мат. II Международной научн. – практ. конф. Рязань, 2017. С. 281–285.

[99] Fielding H. An enquiry into the causes of the late increase of robberies, etc.. with some proposals for remedying this growing evil in which the present reigning vices are impartially disposed. L., 1751.

[100] № 10. С. 144–150; Дьяконова Н.Я. К вопросу о Филдинге как сатирике и просветителе // Вестник Ленинградского университета. Серия ист. яз. и лит. 1956. № 2. С. 95–104; Алексеев М.П. Сатирический театр Филдинга // Алексеев М.П. Английская литература: Очерки и исследования. Л., 1991. С. 110–170; Зыкова Е.П. Пастораль в английской литературе XVIII века: дисс… докт. филол. наук. М, 1999; Зыкова Е.П. Генри Филдинг как моралист // Известия РАН. Серия литературы и языка. Т. 70. 2011. № 5. С. 3–17; Зыкова Е.П. Эволюция классицизма в XVIII в. и английский роман // Studia Litterarum. Т. 3. 2018. № 3. С. 26–45; Уткина ОА. Английская провинция в романах Г. Филдинга: дисс… канд. филол. наук. Магнитогорск, 2006; Аникеева НА. Поэтика «комических эпопей» Генри Филдинга: дисс. канд. филол. наук. Балашов, 2006.

[101] The works of Henry Fielding, Esq: with the life of the author; in twelve volumes / ed.by A. Murphy. L., 1783.

[102] Lawrence F. The life Henry Fielding with notices of his writings, his times and his contemporaries. L., 1855; Dobson A. Fielding. L., 1883; Godden M.G. Henry Fielding. A memoir including newly discovered letters and records with illustrations from contemporary prints. L., 1910; Wilbur L.C. The History of Henry Fielding. In 3 vols. New Haven, 1918; Rogers P. Henry Fielding, a biography. L., 1979; Battestin M.C. Henry Fielding: A Life. Routledge, 1989; Paulson R. The Life of Henry Fielding: A Critical Biography. Wiley-Blackwell, 2000; Bertelsen L. Henry Fielding at Work: magistrate, businessman, writer. New York, 2000; Елистратова А.А. Филдинг: критико-биографический очерк. М., 1954; Соколянский М.Г. Творчество Генри Филдинга: Книга очерков. Киев, 1975; Эрлихсон И.М. Генри Филдинг и специфика историко-правового сознания в контексте преобразований английской уголовно-исполнительной системы XVIII столетия // Imagines mundi: альманах исследований всеобщей истории XVIXX вв. № 10. Сер. Альбионика. Вып. 5. Екатеринбург, 2019. С. 75–84.

[103] Fielding H. A Charge delivered to the Grand Jury // Fielding H. An enquiry into the causes of the late increase of robberies and other robberies / ed. by M. R. Zirher. Oxford, 1988. P. 1—31; Fielding H. A true state of the case of Bosavern Penlez // Fielding H. An enquiry into the causes of the late increase of robberies and other robberies / ed. by M. R. Zirher… P. 31–61.

[104] Единственная работа, где представлен анализ трактата Г. Филдинга в контексте дискурса о предотвращении преступлений – статья Ф. Додсворта: Dodsworth F. Police and the Prevention of Crime: Commerce, Temptation and the Corruption of the Body Politic, from Fielding to Colquhoun // The British Journal of criminology. Vol. 47. 2007. Iss. 3. P. 439–454. Режим доступа: https://doi.org/10.1093/bjc/azl054/ (дата обращения 10.09.2019).

[105] Melville Lee W.L. A History of Police in England. L., 1901; Leslie-Melville R. Life and Work of Sir John Fielding. L., 1934; Critchley T.A. A History of Police in England and Wales, 900-1966. New York, 1972; Tobias J.J. Crime and Police in England: 1700–1900. New York, 1979; McMullan J. The political economy of thief-taking // Crime, Law & Social Change. 1995. Iss. 23. P. 121–146; Johnston L. The Rebirth of Private Policing. L., 1992; Beattie J. Crime and the Courts in England, 1660–1800.Oxford, 1986; Beattie J.M. Policing and Punishment in London, 1660–1750. Urban crimes and the limits of terror. Oxford, 2001; Beattie J. Garrow and the detectives: lawyers and policemen at the Old Bailey in the late 18th century // Crime, history and societies. Vol. 11. 2007. № 21. Режим доступа: https://journals.openedition. org/chs/212 (дата обращения 10.09.2019); Beattie J.M. The First English Detectives: The Bow Street Runners and the Policing of London, 1750–1840. Oxford and New York, 2012.

[106] Гуринская А.Л. Полицейская деятельность в Великобритании до создания полиции: ранее средневековье – XVIII век // Вестник Орловского государственного университета. Серия Новые гуманитарные исследования. 2015. № 6 (47). С. 14–20; ГуринскаяА.Л. Полицейская деятельность в Великобритании до создания полиции: середина XVIIIXIX вв. // Вестник Орловского государственного университета. Серия Новые гуманитарные исследования. 2015. № 5 (46). С. 32–38.

[107] Fielding J. A plan for preventing robberies within twenty miles of London with an account of the rise and establishment of real thief-takers. L., 1753.

[108] Hanway J. Solitude in Imprisonment. With Proper Profitable Labour and a Spare Diet, the Most Humane and Effectual Means of Bringing Malefactors, who Have Forfeited Their Lives, Or are Subject to Transportation, to a Right Sense of Their Condition; with Proposals for Salutary Prevention. L., 1776.

[109] Jayne R.E. Jonas Hanway: Philanthropist, Politician, and Author (1712–1786). L., 1929.

[110] Taylor J.S. Jonas Hanway: founder of the Marine Society: charity and policy in eighteenth-century Britain. L., 1985.

[111] Dodsworth F. Habit, the criminal body and the body politic in England, c. 1700–1800 // Body & Society. 2013. № 19 (2–3). Р. 83–106.

[112] Hardman Ph.J. Op. cit.

[113] Ганвей, Джон // Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза, И.А. Ефрона. Режим доступа: http://dic.academic.ru/dic.nsf/brokgauz_ efron /26253/ (дата обращения: 16.06.2017).

[114] Сидорова В.П. Британский взгляд на торговлю России и Ирана (по запискам Дж. Ханвея) // Вестник МГОУ. Серия: История и политические науки. 2010. № 3. С. 36–40.

[115] Барлова Ю.Е., Осипова М.С. «Настоятельный призыв к милосердию»: Джонас Хануэй в истории английской социальной политики // Вестник Ярославского государственного университета им. П.Г. Демидова. Серия гуманитарные науки. 2011. № 3. С. 10–16.

[116] Майоров А.В. Древнерусские летописи в собраниях зарубежных библиотек // Российское государство в историческом измерении. Труды исторического факультета СПБГУ. Т. 15. СПб. 2013. С. 129–145.

[117] Васильева С.А. Пенитенциарный проект английского просветителя Джонаса Хэнвея // Научно-технические ведомости СПбГПУ. Гуманитарные и общественные науки. 2017. Т. 8. Вып. 3. С. 101–112. DOI: 10.18721/JHSS.8310; Васильева С.А. Репрезентация модели «земного чистилища» в памфлете Дж. Хэнвея «Одиночное тюремное заключение» // История, философия, педагогика, психология, право: сб. науч. статей с международным участием к 100-летию Российской революции 1917 г. Рязань, 2017. С. 18–22.

[118] Howard J. The State of the Prisons in England and Wales. 4th ed. L., 1792.

[119] Radzinowicz L. A history of English criminal law and its administration… Vol. 1. Р. 13.

[120] Webb S. and B. Op. cit. Р. 32–33.

[121] Southwood M. John Howard. Prison Reformer. An account of his life and travels. L., 1958.