Добросердечие по отношению к правонарушителям сродни желанию спасать волков из овечьего стада, что является не только глупостью, но и чистым варварством. Филдинг вновь апеллирует к авторитету Цицерона, приравнивая преступников к пиратам, являющимися общими врагам, коим нельзя доверять и заключать с ними какие-либо клятвы[742]. В руках обвинителя жизнь человека, которую он обязан возложить на весы правосудия, и руководствоваться при этом следует не сиюминутными эмоциями, а объективными обстоятельствами. «Добродетель и невинность могут быть поставлены в опасное положение разве только опрометчивостью[743], которая одна лишь вовлекает их в ловушки, расставляемые обманом и подлостью, назидание, над которым я трудился тем прилежнее, что усвоение его, скорее всего, может увенчаться успехом, так как, мне кажется гораздо легче сделать добрых людей умными, чем дурных хорошими»[744].
Чтобы сделать добрых людей умнее, Филдинг предлагает им поразмыслить над списком отвратительных деяний, которые совершают преступники, объявляющие войну чужой собственности и наслаждающиеся ужасом беспомощных жертв, которых они калечат и убивают без уважения к возрасту, полу и статуса. «Представьте эту картину, – продолжает он, – и вы сразу поймете, кто именно из участников этого чудовищного спектакля заслуживает сочувствия»[745]. Еще опаснее безрассудное добросердечие мировых судей, помноженное на страшный простор, предоставляемый их усмотрению в вынесении решений. «Путаница, происходящая от этой чрезмерной, хотя и не на всех простирающейся строгости в наказании обыкновенных и более тяжких преступлений, и широкий произвол, предоставленный судьям в отношении к мисдеминорам, усилились еще в течение XVIII столетия, от чрезвычайного умножения уголовных статутов. Законы Англии представляют великое разнообразие наказаний, которые, однако не сообразуются с постепенностью или оттенками в вине, но имеют характер произвола или чистой прихоти»[746]. Филдинг настаивает на то, что магистрат должен уметь контролировать страсти, разделять личное и профессиональное, так как природа взывает к мягкости, а закон – к твердости. «Великий Макиавелли утверждал, что суровость не только выгодна, но и необходима, потому как прощение, даруемое одному, подобно слабому звену в цепи правосудия, и воодушевляет больше, чем пугают двадцать приведенных в исполнение приговоров»[747].
Высшим же проявлением опрометчивого «добросердечия» является практика королевского помилования, по ироничному замечанию Филдинга, являющаяся излюбленной прерогативой Его Величества, бьющей по карману Его подданных. «В то время как все или почти все преступления были угрожаемы смертной казнью, судья выбирал лица, которые должны были подвергнуться экзекуции, большинство же преступников отделывалось посредством помилования гораздо меньшими наказаниями. В Лондоне рекордер докладывал королю в совете после каждой сессии о лицах, приговариваемых к смертной казни, король лично принимал участие в рассмотрении доклада и решал, кто из приговоренных должен быть наказан смертной казнью, а кто нет»[748]. По мнению Филдинга, подобная практика сводит на нет смысл уголовного законодательства, призванного сеять семена ужаса в сердцах силой примера. И таким примером, вопреки устоявшейся традиции, должны стать не публичные казни, а оперативное, конфиденциальное и торжественное отправление правосудия. Существующую же практику Филдинг характеризует как «позор на глазах всего христианского мира», так как нарушаются три вышеупомянутых базовых принципа: оперативность, конфиденциальность, торжественность. Первое необходимо для поддержания в человеческом сознании неразрывной связи между преступлением и наказанием: «исполнение приговора должно осуществляться как можно скорее, чтобы жалость к преступнику утонула в отвращении к его омерзительным деяниям, в противном случае в человеческих сердцах невольно пробуждается жалость к тому, кто принимает смерть с дерзостью и бравадой»[749].
Филдинг предлагал соорудить во дворе Олд-Бейли виселицу и исполнять приговоры немедленно в присутствии судей: «Я оставляю вам решать, что произведет большее впечатление: «судный день» в Олд-Бейли или разнузданная тайбернская вакханалия?»[750] Замысел тех, кто некогда задумал объединить понятие стыда и смерти, не оправдался, и «день, который должен покрыть преступника позором, превращается для него момент славы, а триумфальное шествие в Тайберн вызывает сочувствие у кротких сердцем и восторг у дерзких духом»[751]. Потому упование на «дидактическую» силу отвратительных спектаклей, связанных с публичными казнями не предотвращает преступления, а, напротив, генерирует их.
Несомненно, «Исследование» – это один из самых глубоких общественных трактатов середины XVIII столетия, где содержались конкретные и конструктивные идеи по решению проблем, связанных с искоренением организованной преступности в столице. Филдинг изложил свое видение причин роста преступности, и если некоторые он считал устранимыми, то в отношении других был настроен менее оптимистично в силу знакомства с практической стороной дела. Он досконально проанализировал ключевые недостатки английской уголовной юстиции: 1. Возбуждение обвинения есть акт свободного волеизъявления потерпевшего; 2. Дороговизна уголовного преследования; 3. Неуместная снисходительность и необъективность присяжных и судей. 4. Избирательная жестокость наказания и его несоответствие принципам определенности, соразмерности и неотвратимости.
Биограф Филдинга не без оснований полагает, что ему «удалось в отличие от многих сочетать высокие нравственные упования с деловым учетом реальных возможностей. «Есть основания думать, что – помимо закона о спиртном – и другие акты создавались под влиянием его трактата. Особенно это очевидно в связи с «Актом о предотвращении ужасного преступления – убийства», принятым в парламенте в 1752 г., а также в связи с предшествовавшим ему законом «О непотребных домах». Другие законопроекты, озабоченные положением беднейших слоев населения и требовавшие усовершенствования работных домов, не прошли в парламенте из-за организованной оппозиции, но все они были вдохновлены Филдингом»[752].
Базовое теоретическое положение Филдинга гласило, что преступление было структурным следствием развития коммерческого общества. Рост преступности есть результат возросшего благосостояния низших сословий и постепенных изменений, затрагивающих социальные взаимоотношения. Опираясь на неоклассические аргументы о том, что единственный способ сохранения национальной свободы заключался в смешанной форме правительства, Филдинг и другие защитники превентивной полиции приводили доводы о том, что материальное благополучие низших сословий приведут к презрению власти и, в конечном итоге, к анархии. В системе, где свобода была определена c точки зрения независимости от господства, конец безопасности и порядка, базовых условиям верховенства закона, неизбежно ведет к краху свободы.
Эти неоклассические аргументы пересекались с религиозным дискурсом о греховности людей и присутствии постоянной опасности порочных искушений для каждого индивидуума. Религиозные идеи усиливались рассуждениями Джона Локка о разуме как о чистом листе, преобразовании характера через воспитание и созидательную силу привычек и примеров. Сочетание трех дискурсов, классического, христианского и педагогического приводило к логическому заключению, что преступление и беспорядки ставят под угрозу свободу государства как с моральной, так и с политической точек зрения, и имеют нездоровую тенденцию распространения через новые искушения роскошью, предлагаемых торговлей, что способствует формированию у людей привычки подражания такому образу жизни и в конечном итоге закреплению ее в характере.
Кому отдавал приоритет Филдинг – правам человека как личности или воле государственных учреждений? Чтобы постичь полный смысл аргументов писателя необходимо оценить его концепцию свободы и того, как преступность может угрожать ей. Филдинг опирался на давние традиции неоклассических политических аргументов, связывающих здоровье государства с его свободой. В целом, анализируемая через призму взглядов римских моралистов и историков, свобода была определена не просто как свобода от вмешательства, но и как свобода от зависимости и доминирования. Никто не мог почувствовать себя свободным, если его действия имели возможность быть управляемыми деспотичной волей кого-либо еще, хотя бы даже это вмешательство на самом деле никогда не имело бы места.
Аргументом здесь является тот факт, что состояние порабощения, противоположное свободе, с позиции нео-римской традиции, может с легкостью происходить равно от нападения преступных элементов и регулярной армии, бывшей популярной целью оппозиции. Угроза гнета, и, как следствие, и страх быть ограбленным или убитым, были, с точки зрения свободы от господства, весомым уменьшением состояния свободы. Покуда правительство было неспособно справиться с растущей угрозой преступности, общество жило бы в состоянии угнетения из-за постоянной угрозы насилия[753].
Заслуга Филдинга состояла в том, что ему удалось связать идею индивидуального криминального прогресса с более широкой и актуальной общественной проблемой, касающейся разрушения политической структуры государства. Существование любого свободного государства было обусловлено циклами расцвета и упадка, свойственных равно природным и общественным явлениям. Подъем и падение государств были краеугольной темой неоклассической политической мысли. Бесспорными авторитетами в этом вопросе были Аристотель и Полибий, которые определили три разные формы разумного управления: монархия, аристократия и демократия. Каждая из этих форм, в случае упадка государства, имела тенденцию к стремительному переходу в извращенную противоположную форму: тирания, олигархия или анархия. В этих государствах власть закона будет заменена деспотичной волей или насилием. Единственным способом предотвращения этого было смешение всех трех форм правления, которые могут поддерживать друг друга в балансе, не допуская тенденции к доминированию каждой из них. Ключевыми историческими примерами смешанных политических форм были Рим и Спарта. Великобританию с ее конституционной монархией часто сравнивали с Римом, прошедшим путь от добродетельной республики до коррумпированной диктатуры с целью избежать подобных ошибок в своем развитии. Представители правительственной оппозиции использовали эти сравнения в русле дискурса по поводу использования системы патронажа, создания регулярной армии или в качестве критики правящего класса за их расточительный образ жизни и пренебрежение общественным долгом. Напротив, Филдинг утверждал, что роскошь скорее была проблемой бедных, нежели богатых, приводя стройную систему аргументов в пользу того, что расширение правительством своих полномочий было не источником потенциальной коррупции, а, наоборот, защитой от нее. Пороки великих Филдинг считал в большей степени моральным, нежели политическим злом, поскольку они сдерживались принципом врождённой чести. Порок, однако, имеет свойство распространяться как болезнь от богатых к бедным, где он выходит из-под контроля и угрожает ослабить политическую систему. Чтобы сохранить конституцию, следовательно, необходимо упорядочить общество таким образом, чтобы не допустить рассеивание пороков по всему социальному организму путем интенсивного и всеобъемлющего регулирования общественной морали.
Чтобы доказать, что политики должны вмешиваться в проблемы преступности, Филдинг приводит многочисленные доказательства того, что распространение пороков и зла в низших сословиях угрожает дестабилизации конституции, которая, в свою очередь, являлась гарантом свободы. Концептуальной основой его аргументации было утверждение, что конституция не статична по своей природе, как многие могут представить, а наоборот, изменчива, как английский климат. Учитывая тот факт, что нравы и образ жизни населения были одной из частей конституции, следовательно, если они менялись, она (конституция) также подлежала изменениям, и здесь, так же как в физическом теле, болезнь в одной его части, немедленно влияла на состояние всего организма в целом.
Меняющиеся экономические реалии с течением времени переплавлялись в новую политико-правовую практику жизни: рост рыночного общества создавал угрозу свободе, меняя нравы «низших классов». Преступность была неразрывно связана с праздностью и нищетой, потому наряду с государственной деятельностью по обнаружению преступлений, проблема могла быть решена за счет усиления контроля над бедными с помощью уголовно-правовых механизмов, совершенствования законодательства о бедности и бродяжничестве, административных мер и благотворительности. Делая ставку на официальную систему уголовной юстиции, основанную на принципах оперативности расследования и неотвратимости наказания, Генри Филдинг фокусировал внимание на идее предупреждения (превенции) преступления. «Филдинги лелеяли идею о создании превентивной полиции, которая обладала бы механизмами и упорядоченными знанием для того, чтобы осуществлять широчайший надзор за теми слоями населения, которые представляли наибольшую опасности для общества»[754].
Для того, чтобы понять, что подразумевалось под предупреждением преступлений в восемнадцатом веке, необходимо обратиться к идее грехопадения. В современном Филдингу религиозном представлении состояние человека после падения означало природную греховность, а продолжительное искушение было частью человеческого существования. Цель превентивной полиции заключалась в том, чтобы не позволить большинству попасть в порочные сети путем управления обществом таким образом, чтобы слабая человеческая воля имела бы как можно меньше соблазнов вообще. Неудачи в предупреждении преступлений означали не только угрозу порядку, но также предполагали, что многие преступники будут приговорены к смерти, тогда как, не устояв перед пороком, они могли бы стать полезными членами общества.
Фундаментальным в понятии предупреждения преступлений была концепция «криминального прогресса», блестяще проиллюстрированная другом Филдинга У. Хогартом в серии гравюр «Четыре степени жестокости».
Тема прогресса преступника от мелких правонарушений до тяжких преступлений, приводящих к виселице, была очень распространена в общественном и литературном дискурсе второй половины XVIII столетия. Это было отражено в речи секретаря Департамента внутренних дел Генри Дандаса, покровителя Патрика Колкхауна, лоббировавшего Акт о судьях Мидлсекса 1792 г.[757] в палате общин. Он напомнил парламентариям, что «приговоренные к повешению обычно начинали как карманники с 13–14 лет; совершив много мелких краж, они получали возможность купить лошадь и становились разбойниками с большой дороги; и заканчивали преступную карьеру в петле»[758]. Несомненно, Филдинг опирался на учение Джона Локка о разуме как tabula rasa, преобразуемом исключительно под воздействием опыта, среды и подражании примерам. Подмечая эту связь, в Ковент-Гарденском журнале Филдинг писал: «Привычку часто называют второй природой, причем первая может в самом деле управлять и регулировать последнюю. Я очень сильно введен в заблуждение (как, полагаю, в свое время был и мистер Локк) относительно того, что разве не из самых ранних наших привычек мы в большей степени получаем те склонности, которые обычно называют нашей природой, и которые впоследствии формируют наш характер?»[759]
Ключевой тезис Генри Филдинга, впоследствии закрепленный и преобразованный его последователями, состоял в том, что рост преступности был структурным следствием коммерциализации общества, освободившей низшие сословия от состояния зависимости и изменившей их отношения с властью. Их увеличившееся благосостояние и презрение к установленной иерархии, наряду с потреблением алкоголя, отсутствием продуктивной созидательной деятельности в стратегической перспективе вели к снижению политического, экономического и военного потенциала государства.
Решением этой проблемы, по мысли Филдинга, было внедрение усовершенствованной политической системы, способной управлять коммерческой и социальной средой, а, следовательно, пресекать соблазны и предотвращать криминальный прогресс. Следовательно, моральный порядок был той категорией, которая должна активно создаваться посредством акта управления, так как соблазны, предлагаемые коммерческим обществом, явно превышали возможности индивидуальной воли к сопротивлению.
Генри, а за ним и Джон Филдинг ратовали за то, чтобы полицейская деятельность была технической, бюрократической, аполитичной и экспертной. Фактически население не должно быть допущено к непосредственному осуществлению полицейских функций, не обладая специализированными знаниями и навыками, но гражданская инициатива была залогом успеха профессиональной деятельности по обнаружению преступлений. «Я осознаю, что нет власти, обязующей их действовать определенным образом, но убежден, что если они положат на весы свою репутацию и личный интерес, они все же сделают то, что закон предписывает каждому индивиду для общего блага»[760], – писал Дж. Филдинг, мотивируя сотрудничество не принуждением, а гражданской сознательностью. Следовательно, в концепции Филдинга население выступает не объектом управления, а полноценным партнером государства, от лица которого осуществляется правоохранительная деятельность. Существование полиции обусловлено доверием общественности и ее добровольным участием в добровольном соблюдении закона. Это коренное отличие британской модели «policing by consent» (охрана правопорядка по согласию) от континентальной, что было закреплено в разработанных Робертом Пилем девяти принципах, ставших идеологической основой Акта о столичной полиции 1829 г.[761]
Глава 5
«Наиболее гуманные и эффективные способы воспитания злодеев, приговорённых к смертной казни…»: социальный проект английского просветителя Джонаса Хэнвея (1776)
Филантроп, историк, путешественник и коммерсант Джонас Хэнвей оставил богатейшее публицистическое и эпистолярное наследие (известны 74 его печатные работы) посвященное самым разнообразным социальным проблемам: благотворительность и попечение о подкидышах, проблема транзитной торговли с Ираном через Россию, критика традиционного английского чаепития, вопросы снабжения военно-морского флота, сопротивление натурализации евреев и усовершенствование системы церковно-приходского учета рожденных младенцев – это лишь часть объектов его многочисленных исследований. Однако, любопытно отметить, что, несмотря на такой внушительный «багаж» типично просветительских идей, известность Хэнвею принесло банальное изобретение – привычка использовать зонтик как средство защиты от дождя, которым он в свое время эпатировал лондонское общество и буквально выводил из себя лондонских кэбменов, нарушив их монополию на «мобильное укрытие» от знаменитых сюрпризов английской погоды.
Трактат «Одиночное тюремное заключение» – одна из поздних работ Джонаса Хэнвея – бесценный вклад в идейные основы и базовые принципы науки об исполнении наказания. Удивительно, что взгляды, высказанные им раньше многих реформаторов системы уголовного наказания, до сих пор не принесли ему известности в кругу исследователей-криминологов или специалистов в области пенитенциарной педагогики. Упомянутое эссе, аутентичное название которого «Одиночное тюремное заключение. С предложениями выгодного использования труда, скромного рациона питания, наиболее гуманные и эффективные способы воспитания злодеев, приговоренных к смертной казни или высылке, к правильному пониманию их состояния; с предложениями по исцеляющей профилактике. А также как обучить правонарушителей и преступников достижению гармонии в обоих мирах и сохранить для нации достигнутые плоды свободы и безопасности от насилия» уже заголовком декларирует широту взглядов просветителя и охват тех вопросов, которые он пытается вынести на повестку обсуждения для государственных деятелей и широкой общественности[762]. Просветитель подходит к проблеме социального реформизма с позиции глубоко религиозного гражданина, и все методы борьбы с преступностью, так или иначе, он связывает с укреплением морали и религии. Свою публикацию Хэнвей рассматривал как проект (или план) по искоренению преступности и реформированию тюремной системы, любезно предложенный правительству.
Для Хэнвея главная цель его плана – «предохранить» преступников от зла, сбить их с пути греха, тем самым поддержав основы христианского благочестия и гражданских законов. Сквозь более чем сто сорок страниц его эссе идея сопричастности и взаимной связи двух миров – Божественного и земного – проходит красной нитью. «Я льщу себе мыслью, – пишет публицист, – что предложение моих соображений есть исполнение христианского долга перед Творцом и гражданского долга перед моей страной, вознося сердечные молитвы о том, что глупый поумнеет, а нечестивый оставит этот губительный путь и будет жить[763]» [курсив выделен автором памфлета].
[742] См.: Offices of Cicero. The original text, order of construction, and an interlineary translation on the principle of Locke, & c by William Johnson. L., 1828. P. 283.
[743] Англ. imprudence, буквально «отсутствие благоразумия».
[744] Фильдинг Г. История Тома Джонса найденыша // Фильдинг Г. Избранные произведения. Т. 2. М., 1954. С. 7–8.
[745] Fielding H. An enquiry into the causes… P. 168.
[746] Уголовное право Англии в кратком очертании… С. 94.
[747] Fielding H. An enquiry into the causes… P. 185.
[748] Уголовное право Англии в кратком очертании. С. 95_9б.
[749] Fielding H. An enquiry into the causes… P. 192.
[750] Ibid. P. 196.
[751] Ibid. P.180.
[752] Роджерс П. Указ. соч. С. 116–117.
[753] Идеям Филдинга были созвучны рассуждения известного английского филантропа Джонаса Хэнвея (подробнее в главе 5). Он утверждал, что неприятие полиции было результатом невежества: «…как следствие, мы убедили себя в истинности принципа, устанавливающего самую худшую из форм рабства». Вторя аргументам Филдинга о том, что угроза преступления была сама по себе уже состоянием несвободы, Хэнвей заявляет: «на этой земле, так справедливо хвастающейся свободой, последняя осквернена ужасом, и честное законное владение собственностью омрачено грабежами». «Обладание свободой предполагает сопровождение последней (свободы) порцией благодетели: если обязанности субъекта, горожанина, христианина, и человека пренебрегаются теми, кого Провидение возвело в высокий ранг, быть адвокатами, патронами и друзьями нуждающихся, что становится с их изощрёнными идеями о свободе?» См.: Hanway J. The Citizen’s Monitor: shewing the necessity of a salutary police, executed by resolute and judicious magistrates, assisted by the pious labours of zealous clergymen, for the preservation of the lives and properties of the people, and the happy existence of the state. L., 1780.
[754] Гуринская А.Л. Полицейская деятельность в Великобритании до создания полиции: середина XVIII–XIX вв. … С. 34.
[755] URL: https://maxpark.com/community/6782/content/21629423248
[756] URL: https://maxpark.com/community/6782/content/2162942
[757] Актом 1792 г. в Лондоне были созданы семь полицейских управлений, в каждом из которых работали три стипендиальных магистрата и до шести оплачиваемых офицеров или констеблей. См. Подробнее: Beattie J. Garrow and the detectives: lawyers and policemen at the Old Bailey in the late 18th century // Crime, history and societies. Vol. 11. 2007. № 21. Режим доступа: https://journals.openedition.org/chs/212 (дата обращения 10.09.2019)
[758] Dodsworth F. Police and the Prevention of Crime: Commerce, Temptation and the Corruption of the Body Politic, from Fielding to Colquhoun // The British Journal of criminology. Vol. 47. 2007. Iss. 3. P. 439–454. Режим доступа: https://doi.org/10.1093/bjc/azl054/ (дата обращения 10.09.2019).
[759] Цит. по: Dodsworth F. Op. cit.
[760] Fielding J. Op. cit. P. 14.
[761] An Act for improving the police in and near the Metropolis. 1829.
[762] to a Right Sense of Their Condition; with Proposals for Salutary Prevention. L., 1776.
[763] Ibid. P. 144.
Конец ознакомительного фрагмента.