Преступление и наказание в английской общественной мысли XVIII века: очерки интеллектуальной истории: читать начало книги онлайн

Для опровержения преимущественно негативного восприятия закона в прессе и среди юристов[634] Филдинг конструирует блестящую апологию, позиционируя Акт о мятеже фактически как фундамент общественной безопасности: «Как может повернуться язык назвать его угнетающим? Разве не является он самым необходимым из всех существующих ныне законов для сохранения и защиты народа? – восклицает Филдинг, – Ни один другой статут в столь ничтожной степени не затронут печатью деспотизма и не пребывает в таком согласии с нашей конституцией и духом законодательства. Нет ничего более ошибочного или злонамеренного чем утверждение, что этот статут несет угрозу свободе. Он стоит на страже общественного спокойствия и личной безопасности, но, если интересы государства и народа входят в противоречие, первое теряет преимущество в силу утраты мощи и ослабления безопасности»[635].

Закончив историко-правовой анализ, Филдинг переходит непосредственно к подробному разбору июльских событий, основанному на показаниях свидетелей и участников. Среди них пристав Натаниел Маннс, констебли Джон Картер, Джеймс Сесил, Сондерс Уэлч[636], которые с разной степенью детализации воссоздают событийный ряд, из чего читатель должен был прийти к выводу о масштабе происшедшего, и соответственно об оправданности мер, принятых для подавления беспорядков. В показаниях Уэлча Пенлез упоминается вскользь, как один из подозреваемых, которого задержала стража на Кэри-стрит, доставила на Боу-стрит, а затем по распоряжению судьи Филдинга в Ньюгейт. В свидетельствах же Самюэля Марша, Эдварда Фиттера, Роберта Оливера и Джона Гоара вырисовывается очень четкая картина, где обстоятельства, при которых был задержан Пенлез, должны развеять сомнения относительно законности предъявленного ему обвинения. Третьего июля Марш, совершавший обход в районе Стрэнда, получил информацию от некоего Филиппа Уорвика, что тот заметил подозрительного человека с большим тюком белья. Бдительный гравер сразу заподозрил, что оно украдено, но на его резонный вопрос юноша ответил, что белье принадлежит его супруге. В ходе допроса версия о «происхождении белья» обрастала новыми подробностями: «вышеуказанный человек объявил, что его мерзавка-жена заложила всю одежду, и он забрал предметы ее гардероба, чтобы их не постигла та же участь»[637]. Филдинг подчеркивает, что Пенлез «находился под действием алкоголя, но в очень легкой степени, и ни в коем случае не был мертвецки пьян, так как разговаривал и держал себя очень трезво». Роковым для Пелеза стало свидетельство стражника Эдварда Фриттера, который лично задержал Пенлеза. Он поклялся, что слышал, как сам Пенлез утверждал, что «свел компанию с дурными женщинами, и когда одна из них ограбила его на пятнадцать шиллингов, он украл ее белье из соображений мести»[638].

Итак, резюмирует Филдинг, на основании свидетельств незаинтересованных лиц, «чья честность не вызывает сомнений», каждый беспристрастный и разумный человек логически приходит к следующим выводам. Мятеж был очень опасен, и, если подобное повторится, последствия будет сложно предсказать. Филдинг дает великолепное описание толпы: «ни одно правительство не может снисходительно относиться к бесчинствам этих варваров, громящих дома, оскорбляющих и грабящих их владельцев, разрушающих тюрьмы и освобождающих оттуда своих собратьев – негодяев, оказывающих сопротивление власти и тем, кто ей содействует»[639]. Те, кто ропщут на излишнюю суровость правительства, обвиняя его в нарушении свобод подданных, попадают в самое уязвимое место. Что же до злых языков, которые упрекали судью чуть ли не в протекции публичным домам, то Филдинг абсолютно справедливо парировал, что толпа настолько импульсивна и непредсказуема в своих настроениях, что ее ярость в любой момент может направиться на что угодно или на кого угодно. «Гнев в отношении непотребных заведений с легкостью превращается в протест совершенно иного рода, и, например, ювелиры могут быть признаны такой же угрозой общественному порядку, как и шлюхи и их покровители. Истинно то, что мятежниками двигали жестокость и распущенность, а сами они жалкие воры под лицемерной маской ревнителей нравственности»[640]. Его мысль кристально ясна: публичные дома – это зло, с которым надо бороться в рамках существующего правового поля, в противном случае обществу наносится еще больший урон: «Разве может человек, находясь в здравом рассудке, сочувствовать акту беззакония на том основании, что якобы он исходит из благородных и заслуживающих похвалы побуждений?»[641]

Брошюра «Истинное состояние дела Босаверна Пенлеза» была опубликована в разгар дополнительных выборов по Вестминстерскому округу. Роль Филдинга в победе правительственного кандидата, шурина герцога Бедфорда виконта Трентэма хорошо освещена в историографии[642], потому мы не будем останавливаться на этом эпизоде его биографии. Свою первостепенную задачу он видел в последовательной и бескомпромиссной борьбе с преступностью, тем более что в течение 1750 г. криминогенная обстановка на улицах Лондона усугубилась: «В феврале 1750 г. газета Penny Post сообщала, что городские тюрьмы настолько переполнены, что заключенных приходится сковывать по двое, а то и по трое во избежание побега. Десятого числа того же месяца General Advertiser упоминала, что в течение недели более сорока грабителей, взломщиков, бродяг предстали перед судьей Филдингом…. Очевидно, что особняк на Боу-стрит был центром энергичной кампании против воров, убийц, разбойников с большой дороги, профессиональных игроков. Именно туда, как это следовало из регулярных объявлений в General Advertiser, для опознания преступников приглашались пострадавшие, а также их слуги»[643]. В январе и июле 1750 г. Филдинг был избран председателем четвертных сессий в Вестминстере, а 9 октября General Advertiser анонсировала выход нового памфлета автора «Приключений Тома Джонса», где «будут рассмотрены некоторые причины участившихся грабежей, недостатки законодательства, а также предложены методы для предотвращения роста этого зла в будущем»[644]. О своевременности памфлета свидетельствовала речь Георга II, который открывая сессию парламента 17 января 1751 г., призвал депутатов искоренить надругательства над жизнями и собственностью его подданных.

Трактат «Исследование причин участившихся преступлений», опубликованный в 1751 г., предварялся посвящением Филипу Хардвику[645], которого великий романист именовал «человеком, обладающим равно мудростью законодателя и познаниями в области юриспруденции». Показательно, что Филдинг открыл свое «Исследование» цитированием Цицерона, а именно его «Речи против Катилины»: «поскольку похоть этих людей более не является умеренной, а их распутство – нечеловеческое и невыносимое, они не могут думать ни о чем, кроме убийств, поджогов, и изнасилований». Аналогию здесь, конечно, можно провести с текущим состоянием общественной морали в Лондоне.

Целью «Исследования» Филдинг декларировал укрепление государства, улучшение нравов и блага народов». Судить, насколько он преуспел в реализации столь высокой миссии, он скромно оставлял его Милости, ибо сам не был уверен в своих скромных способностях, требующих протекции самого высокопоставленного лица в королевстве. По мнению судьи, ситуация дошла до критической черты, когда следовало положить конец этому «дерзкому и нахальному злу», угрожающему не только жизням и собственности, но и системе национального правосудия и законам». Преступность выросла до таких масштабов, что приняла организованный характер. Преступники сколачивали банды, содержали казну, у них специально обученные люди, которые переодевшись смешиваются с компаниями добропорядочных граждан. «Они преуспели в искусстве обмана, воровства, грабежа, они в совершенстве овладели бесчисленными уловками, позволяющими обходить законы. Они подкупают свидетелей и обвинителей, а иногда и тех, кто должен стоять на страже правосудия»[646].

Показательно, что Филдинг, объясняя, почему обратился к столь низкой теме, во-первых, использует популярную аналогию между политическим и человеческим телом, уподобляя уголовное законодательство «срамным частям»[647], из коих зараза может распространиться по всему организму. Филдинг использует категорию «здоровье государства» как метафору для отражения процессов общественной жизни: «Небывалый рост преступности в последние годы заслуживает некоторого внимания, хотя он не дошел до возможного пика. Болезни естественного и политического тела редко достигают кризисной точки, особенно если они питаются недостатками конституции»[648]. Легитимирующая сила полиции, по его мнению, проистекала из сочетания интересов души индивидуума и здоровья государства.

Во-вторых, он оперирует понятием «общее благо»[649], и подчеркивает, что просто «одно намерение послужить обществу заслуживает похвалы, даже если результат не оправдает ожиданий»[650]. Хотя до выхода «Введения в основание нравственности и законодательства» И. Бентама оставалось более сорока лет, фактически данное утверждение отражает один из постулатов утилитаризма: «полезность, возможность быть средством решения какой-либо задачи – самый значимый критерий оценки всех явлений»[651]. На наш взгляд, представляется вполне справедливым мнение о том, что «Филдинг был прагматиком и хотел изменить общественные устои. Больше чем другие писатели его эпохи, он подвергал нападкам лицемерие тех, кто молился, но ничего не делал… Филдинг был одним из новых англичан, поэтому, встречаясь с научной или общественной проблемой, он верил в то, что необходимо действовать»[652].

Трактат открывается пространным рассуждением о природе английской конституции. Филдинг сетует на то, что это понятие «будучи на устах от мала до велика, настолько перегружено ложными смыслами, что утратило своей первоначальный смысл. «Некоторые подразумевают законы, другие – законодательную власть, а иные – исполнительную, а есть и такие, которые объединяют все это в одну идею, окончательно ее запутывая»[653]. Главная ошибка, по мнению автора, заключаются в том, что и историки, и юристы воспринимают конституцию как нечто постоянное, зафиксированное во времени и пространстве, в то время как одним из составляющих ее элементов являются «обычаи, нравы и традиции народа», которые и придают системе подвижность. Филдинг критикует равно историков, так и правоведов, занимающихся изучением прошлого Великобритании, и хотя он не называет имен, очевидно, что стрелы направлены против вигской исторической традиции, заложенной Джеймсом Тиррелом в его фундаментальной «Политической библиотеке», а также работах «Краткий обзор античного политического устройства и политического строя Англии с рассмотрением исполнительной власти и ее преемственного характера» и «Общая история Англии, церковная и светская, с древних времен до периода правления Его Величества короля Вильгельма III». В отличие от торийских историков, считающими невозможной полную преемственность между старой и новой политической системой, видение истории Тиррела, а за ним и его идейных последователей, фактически увековечивало древнюю политическую систему как результат действия закрепленных принципов естественного права и здравого смысла, выработанных за долгие годы, в соответствии с условиями и нуждами времени. В этой гармонии здравого смысла и традиции сохранялась идея неизменной сущности древнего политического устройства, поскольку любой закон или политический институт свидетельствовал о наличии того же самого здравого смысла и естественного права. «Акцент на здравом смысле допускал принцип преемственности между древними бриттами и саксонскими прародителями, а также идею фундаментального постоянства системы», – отмечала американская исследовательница Дж. Рудольф[654]. Идея буквального и фигурального отождествления настоящего и прошлого была платформой для историко-правого сознания англичан, что было подмечено Г. Берджессом и Дж. Пококом: «Идея обычая, служившая опорой для рассмотрения английского прошлого, вовсе не была, благодаря ученым, любителям старины, частью искусственно созданного мифа. Она была неотъемлемой составляющей исторического сознания, способного распознать изменения при рассмотрении базовой формы политического устройства, передаваемой из поколения в поколение, начиная с саксов»[655].

Доказывая обратное, Филдинг опирается на античные и современные источники. Он цитирует утверждение Аристотеля из его «Политики» о том, что непропорциональный рост – это также причина, ведущая к конституциональным изменениям [здесь мы можем сравнить большой город с телом авт.]. Тело состоит из множества частей, и должно расти пропорционально, с соблюдением законов симметрии. В противном случае оно погибнет. Популярный аргумент о том, что традиционная структура конституции была единственным гарантом свободы Филдинг опровергает с помощью идей Джона Локка. Чтобы оправдать внедрение новых законов в конституцию, позволяющих справиться с угрозой преступности, Филдинг берет два параграфа из «Двух трактатов о правлении» Джона Локка (глава 13, параграфы 157-8), в первом из которых утверждается, что весь наш мир находится в постоянном движении и потоке. «Вещи в этом мире находятся в таком непрерывном изменении, что ничто не остается долго в том же состоянии… Но вещи не всегда изменяются одинаково, и частные интересы нередко сохраняют обычаи и привилегии, когда оснований для них уже нет; нередко случается, что в государствах, где часть законодательного органа состоит из представителей, избираемых народом, с течением времени это представительство становится крайне неравным и не соответствующим тем основам, на которых оно первоначально было установлено»[656]. Следовать обычаю, а не разуму, в изменившихся обстоятельствах, по мнению Локка, абсурдно, и потому перемены существующих структур правительства должны производиться в контексте постулата «Да будет благо народа высшим законом»[657], то есть благом для людей является высший закон. На самом деле, здесь мысли Локка могут быть интерпретированы как оправдывающие почти любые меры, позволяющие принести благо людям, в противовес абстрактным заявлениям о неизменности конституционной традиции: «Все, что не может не быть признано полезным для общества и всего народа и осуществлено посредством справедливых и серьезных мероприятий, всегда, когда это будет сделано, оправдает себя независимо от того, кем это было разрешено или кто был тому причиной»[658].

Внешне, рассуждает Филдинг, форма правления выглядит так же, как во в прежние времена: верховная власть в руках короля, две палаты парламента с разным объемом властных полномочий, идентичные прошлым столетиям суды и процессуальные процедуры. Но механизмы, которые приводят в движение маховик государственной машины, изменились настолько, что «если бы юрист или политик эпохи короля Иоанна или более позднего времени вдруг восстал к жизни, то он бы в считанные минуты осознал неуместность своего пребывания в Вестминстерском дворце»[659]. Впрочем, продолжает он, изменений так много, что он не видит необходимости перечислять их, достаточно остановиться на том, которое имеет прямое отношение к предмету данного рассуждения. Филдинга интересует трансформация той части населения Англии, чье положение в древние времена он характеризует эпитетами «низкий» и «жалкий»[660].

Здесь необходимо сделать ремарку, чтобы определиться с тем, кого же именно Филдинг включал в категорию «низшие классы» или «простолюдины», так как она является опорной в его дальнейших построениях. В описываемый период население Англии делилось на три сословия: духовенство, аристократия и собственно совокупность граждан[661]. Общность коммонеров в свою очередь складывалась из следующих групп: gentry (младшее дворянство, городская знать), yeomanry (мелкие землевладельцы, арендаторы, городские обыватели, ремесленники, хирурги, низший разряд адвокатов), а низший разряд включал в себя сельских работников, подмастерьев, слуг, разнорабочих (чернь)[662]. Предками первого и частично второго разрядов в исторической ретроспективе полагали тех, кто в «древности владел землей по безусловному праву, получал земли без учета каких-либо заслуг, и имел право распоряжаться землей без ведома короля или любого другого феодала»[663]. Это были люди, чье право собственности не зависело от феодальных повинностей или сборов, и это безусловное право было еще одной возможностью для политического участия. Очевидно, что происхождение именно третьей и, исходя из логики рассуждения, отчасти второй категории коммонеров Филдинг объяснял следующим образом «Высшие представители этого разряда перед Завоеванием держали земельные наделы на условии отработки повинностей в виде обработки плугом владений лорда, а низшие удобряли их навозом и выполняли тому подобные работы. Этих последних закон определял как разновидность скота, так как они не могли распоряжаться ни своей жизнью, ни смертью, приобретать землю или иные товары, и согласно манорным обычаям, лорд мог изгнать их из своих владений»[664].

Но постепенно «коммонеры стали более независимы от своих сеньоров, и даже слуги приобрели состояние свободы, немыслимое в какой-либо другой стране»[665]. Ключевым фактором, разрушившим путы феодальной зависимости, Филдинг полагал торговлю, благодаря которой Англия оказалась на вершине могущества. Но даже с учетом преимуществ, в числе которых совершенствование наук и искусств, рост бытового комфорта, существует и обратная сторона медали. «Торговля дала новое лицо этой нации, ниспровергла привычный образ жизни, изменила привычки людей, особенно низшего сорта. Бедность сменилась благосостоянием, простота манер – изысканностью, бережливость мотовством, униженность – гордыней, а подчинение – равенством»[666]. Поэтому утверждать, что конституция осталась неизменной, так же нелепо, как если бы врач заверял пациента, что изменение плотности и состава крови никак не влияет на его самочувствие. Благосостояние и властные амбиции коммонеров выросли в той же пропорции, в которой уменьшилась исполнительная власть правительства, уже не способного ими управлять. Говоря словами Филдинга, «власть кошелька» подчинила «власть меча»: «Где сейчас власть шерифа, на призыв которого в прежние времена поднималось все графство? Что стало с постановлениями Альфреда, с которыми читатель не один раз встретится на страницах этого трактата? Что случилось с древними хранителями мира? Разве судьи, несущие на себе это бремя, обладают достаточным объемом полномочий? В некоторых графствах, возможно, и найдется зарвавшийся тиран, правящий в обход закона; но чаще магистрат со скромным состоянием отступает перед дерзким мясником или булочником с двумя-тремя тысячами фунтов в кармане»[667]. Филдинг сетует на тотальное расслабление правительства, которое не желает оценить масштаб нависшей над ним угрозы: «Сказать прямо, главный замысел данного труда – пробудить гражданскую власть от летаргического сна. Этот замысел противостоит диким представлениям о свободе, которые несовместимы с полноценным правительством»[668]. В заключение он приводит цитату из «Жизни Цицерона» К. Миддлтона (1741): «Некогда римляне с высот своего могущества насмехались над варварством и нищетой нашего острова, никто не мог предположить, что эта великая империя будет низвергнута в состояние ничтожества и порабощена самыми опасными тиранами – суеверием и религиозными предрассудками, в то время как эта страна, предмет их насмешек, станет оплотом свободы, изобилия и учености, искусств, пройдет тот путь, который прошел Рим: от добродетельного прилежания к благосостоянию, от благосостояния к роскоши, от роскоши к разложению нравов, и, наконец растеряв остатки добродетели, станет добычей завоевателя и погрузится в первоначальное варварство»[669].

Настойчивое обращение к Цицерону косвенно свидетельствует о политической позиции Филдинга. Сам он, декларируя привязанность к истинным интересам своей страны, отрицал приверженность какой-либо партии, более того он утверждал, что своими трудами стремится искоренить это слово из политического лексикона, ибо именно партийная борьба является источником бед и несчастий, угрожающих английской конституции. Великого римского оратора постоянно цитировали в восемнадцатом веке, считая его измышления идеальной моделью приверженности общественному благу. Браунинг утверждает, что обращение к Цицерону было, в целом, правительственной стратегией, тогда как оппозиция считала Катона идеальным римским политиком. Действия Цицерона против заговора Катилины в целом могли рассматриваться как модель патриотизма, но также имели непосредственное отношение к вопросу о целесообразности использования правительством чрезвычайных мер. Филдинг считал, что политическая система поражена болезнью и коррупцией, и потому полагал расширение государственного вмешательства не предметом полемики, а первостепенной задачей, диктуемой общественным долгом.

Основной причиной преступности Филдинг видел огромный поток роскоши, обрушившийся на английскую нацию. Это спровоцировало подъем чрезмерного потребления алкоголя и игромании, а также популярность и доступность аморальных развлечений. Здесь Филдинг цитирует шестую сатиру римского поэта Юния Децима Ювенала[670]:

Отметим, что поведение и образ жизни низших классов английского общества в описании Филдинга удивительным образом напоминает нравственный апокалипсис Рима в эпоху домината: «Что же касается людей низкого происхождения и бедняков, то одни проводят ночи в харчевнях, другие укрываются за завесами театров, которые впервые ввел Катул в свое эдильство в подражание распущенным нравам. Кампании режутся в кости, втягивая с противным шумом воздух, с треском выпускают его через ноздри, или же – и это самое любимое занятие – с восхода солнца и до вечера, в хорошую погоду и в дождь обсуждают мелкие достоинства и недостатки коней и возниц. Удивительное зрелище представляет собой эта несметная толпа, ожидающая в страстном возбуждении исхода состязания колесниц. При таком образе жизни Рима там не может происходить ничего достойного и важного»[672].

Филдинг особо подчеркивал, что в плане обуздания преступности Англия находилась в невыгодном положении по сравнению с абсолютистской Францией, где в распоряжении монарха была профессиональная и централизованная бюрократическая система. В Англии же традиционно существовало подозрительное отношение к центральному государственному аппарату, и любая попытка правительства расширить свои прерогативы воспринималась как посягательство на древние свободы. Филдинг же был уверен, что, когда речь идет об угрозе национальной безопасности, подобная «щепетильность» неуместна. Угроза преступлений, последовавшая за распространением роскоши, сама по себе создавала условия умаления свободы. «Я не могу понять, как нация, столько ревностно относящаяся к своим свободам, что ропщет на правительство по поводу и без оного, так робко и покорно смиряется с покушением на жизнь и собственность со стороны самых подлых и низких из нас. Разве это обстоятельство не низводит нас на уровень самых порабощенных стран? Если меня грабят, унижают, если я не могу спокойно спать в своей постели, гулять по улице, путешествовать в безопасности, то неважно, исходит это посягательство от королевского драгуна с королевским приказом или разбойника с большой дороги», – недоумевал он[673].

Роскошь – это одновременно моральное и политическое зло. Благодаря расцвету торговли, поток роскоши буквально хлынул в английскую нацию, распределившись по общественным стратам, что сделало их более мобильными. Закономерным результатом стало глубокое нравственное разложение. В видении Филдинга порок – это болезнь, более смертоносная чем чума. «По здравому размышлению, дурные привычки, свившие гнездо в политическом теле, редко искореняются полностью. Самый мягкий способ борьбы с пороком – устранить источник искушения»[674].

У. Хогарт «Карьера мота. Оргия»[675]

Магнетическая притягательность дурного примера тем сильнее, чем ниже социальный статус человека, в условиях же, когда социальные барьеры постепенно размывались, потенциальных точек, где соприкасались представители различных классов становилось все больше, причем большинство их относилось к сфере досуга. «Какое же более сильное искушение сладострастием может быть, как не место, где каждое чувство и желание, из которых оно состоит, накормлены и удовлетворены; где глаза услаждаются зрелищами, а уши музыкой, и где чревоугодие и пьянство подпитываются разными видами лакомств; где, прелестные женщины выставлены на всеобщее обозрение, и где даже самый жалкий человек, мало-мальски прилично одетый, имеет возможность смешаться со знатью, тем самым удовлетворив свое тщеславие и сластолюбие?»[676]

Распространение роскоши в низших классах, по мнению Филдинга, приобрело пугающие масштабы, и бессилие законодательства и исполнительной власти отчасти объясняется относительной новизной этого зла. Он открыто заявляет, что нужен новый закон, ограничивающий роскошь и расширяющий права магистратов в этой сфере, дабы уничтожить эту «беременную гидру».

Филдинг блестяще отобразил магистральные тенденции общественной психологии, главная из которых заключалась в том, что в условиях ломки старых иерархических структур уровень жизненных притязаний различных классов фактически превратился в переменную, стремящуюся к бесконечности. «Знатный лорд хочет сравниться по своему могуществу с королем, сельский джентльмен стремится занять место лорда, торговец ведет образ жизни, приличествующий джентльмену»[677]. В конечном итоге, в этот процесс включаются «самые низкие и подлые люди», у которых стремление к комфортному бытию сочетается с отсутствием профессиональным навыков и, главное, желанием эти навыки приобретать и реализовать. «Если бы роскошь ограничила себя пределами дворцов, – размышляет Филдинг, последствия для общества были бы не столь пагубными». С одной стороны, у представителей высших классов есть врожденное понятие чести и благородства, передающиеся из поколения в поколение, а во-вторых, разорение аристократа, вследствие ведения им аморального образа жизни не влечет за собой сколь-либо ощутимого вреда, с позиции общего блага. Еще в своей первой речи на открытии сессии большого жюри Вестминстера, Филдинг, подчеркнул, что жесткое исполнение законодательства в сфере игорного бизнеса приоритетно именно для низших классов, поскольку именно они производят национальный продукт, в то время как «перемещение состояния из рук знатного и богатого дурака в руки того, кто, возможно, более достоин наслаждаться им в силу большей проницательности, не только не опасно, но иногда и оправдано»[678]. Развивая эту мысль и апеллируя к Ветхому Завету, он утверждает, что лишь малая толика человечества имеет право вкушать земные плоды, остальные же обязаны добывать их в поте лица. «Мы не лишим леди их любимых опер, пьес, приемов, маскарадов, курортов в Бате, Тэнбридже и Бристоле и пустой болтовни великосветских щеголей, – иронизирует он, – тем более, последние не годятся ни на что другое, что очевидно для женщины хотя бы с малой толикой здравого смысла»[679]. Для высших классов время – это враг, и главная их работа – убивать его, для низших же время – это деньги, причем у них слишком мало и того, и другого, чтобы позволить беспечно транжирить ценные ресурсы. Развлечения стали слишком доступны в силу дешевизны, но и она иллюзорна. Филдинг приводит историю некоего джентльмена, который пришел на маскарад с женой и двумя дочерями и приобрел билеты за четыре гинеи. Но учитывая расходы на платья, маски, сидячие места, общая сумма оказалась равной двенадцати гинеям. «Я уверен, что многие честные торговцы не раз попадали впросак, и их перерасход более ощутимо бил по карману», – уверяет он. Причем, чем беднее человек, тем губительнее для него стремление к праздным удовольствиям, так как это прямая дорога в долговую яму, и люди, вместо того, чтобы честным трудом приносить пользу обществу, превращаются в обузу.

Публичные развлечения – не единственные проблемы, привлекающие внимание Филдинга Массовое потребление алкоголя также превратилось в политический порок. Пьянство Филдинг называет духовным преступлением с мирскими последствиями, поэтому этот «гнусный порок» всегда был предметом государственного регулирования, так во времена Якова I был принят закон, по которому уличенный в пьянстве облагался штрафом в пять шиллингов, а средства передавались приходским старостам для попечения бедняков, а статут Карла I облагал штрафом тех, кто продавал эль, пиво и сидр без лицензии на содержание питейного заведения. Эти традиционные напитки давно вошли в рацион англичан, но с конца XVII столетия появился новый вид пьянства, – джиновый – угрожающий уничтожить большую часть производительных классов.

Действительно, к 1740 г. объем производимого джина в шесть раз превысил объем пива, буквально монополизировав алкогольный рынок. Филдинг именует отравителем изобретателя этого дьявольского напитка[680], питающего город своими мутными водами: «Этот яд, именуемый джином, является настоящей пищей для более чем ста тысяч жителей этого города. Они заливают в себя это пойло в течение двадцати четырех часов в сутки, результаты этого пристрастия мне приходится лицезреть и, к несчастью, обонять каждый день, а если кто-то усомнится в моих словах, то пусть посчитает ежегодные доходы от налога[681], говорящие сами за себя»[682].

Филдинг по опыту знал, какое влияние оказывает джин на криминогенную обстановку: «Джин стирает чувство страха и стыда, толкает на дерзкие и необдуманные поступки. Мне часто приходилось разбирать дела о кражах и нападениях, и когда люди приходят в себя, то признают, что именно джин стал причиной преступления»[683]. В долгосрочной политической перспективе джин представляет еще большую опасность, так как под угрозой находится само существование нации. Его неумеренное потребление снижает фертильность, и отражается на здоровье новорожденных. «Кем станут дети, зачатые в джине? Они пропитываются ядовитыми парами еще в утробе матери, затем вскармливаются отравленным молоком… Разве эти несчастные создания, достигнув зрелости, станут нашими будущими солдатами? Землепашцами и ремесленниками? Нет. Этот грязный источник заполнит больницы и приюты больными и увечными, а улицы-зловонием, смрадом и недугами»[684]. Филдинг прямо заявляет, что забота о физическом и нравственном здоровье нации – этот приоритетная задача правительства. Идти по пути полных или частичных запретов – это тупиковый путь, так как они будут обходиться с помощью разных ухищрений в силу того, что многие будут действовать по принципу «вор на пожаре», извлекая личную выгоду из общественных зол. Он предлагает косвенные методы регулирования, например, продажу всех спиртосодержащих напитков, включая джин, исключительно в аптеках по рецепту врача как средство от нервных болезней или поднятие цен до такого уровня, чтобы он стал недоступным для большинства населения. Или, продолжает он, мудрость законодателя найдет какой-нибудь иной эффективный способ, в противном случае через несколько десятилетий джин будет просто некому пить.

Биографы Филдинга полагают, что Акт о джине 1751 г.[685] обязан своим появлением его активной позиции по этому вопросу, так как до «Исследования» он неоднократно поднимал этот вопрос в своих публичных выступлениях и публикациях. Отныне производители могли реализовывать продукцию только среди лицензированных продавцов, что способствовало повышению качества продукта и его удорожанию, а магистраты получили полномочия следить за исполнением акта и контролировать эту сферу. В 1751 г. потребление джина составляло 38,6 млн. литров, в 1752 – 26,8 млн литров, а в 1760 г. упало до 9,5 млн. литров[686]. «К середине 50-х гг. XVIII в. власти заметно преуспели в борьбе с массовым пьянством. Но ошибочно преувеличивать их успехи, оттененные тотальным взяточничеством и коррупцией XVIII в. В 1770 гг. продажные магистраты наживались на продаже алкоголя. В течение второй половины столетия антиалкогольная политика скорее раскачивалась в возвратно-поступательном движении, чем двигалась к уверенной победе. Решительный поворот наступил только в 1790-е гг., маятник общественных настроений качнулся в сторону умеренности. Влияние методизма и деятельность обществ исправления нравов перекрыли дороги в питейные заведения. Естественно, эта битва не может быть выиграна полностью, но нельзя отрицать тот факт, что ситуация в корне отличалась от той, которая была на протяжении столетий»[687].

Помимо пьянства есть еще один грех, проистекающий из распространения роскоши среди низших классов, – азартные игры. Он более коварен, чем пьянство, так как манит своих адептов иллюзорной надеждой обретения сказочного богатства приятным и легким способом. Прежде чем обрушить праведный гнев на лиц, предающимся этой пагубной страсти, Филдинг делает заблаговременную оговорку: «Я должен вновь напомнить читателю, что подразумеваю низшую часть человечества, ибо я не настолько дурно воспитан, чтобы задеть компанию, развлекающуюся подобным образом на приличной ассамблее»[688]. Очевидно речь шла о представителях высших кругов, где расточительство было одним из способов утвердить свой статус и престиж. Поэтому азартные игры превратились в один из самых популярных видов аристократического досуга. Впрочем, Филдинг все-таки не сдерживает морализаторский пафос, признавая, что высшие слои общества, задающие моду и образцы поведения, все-таки должны стараться проводить время более достойным образом, чем спуская за игральным столом огромные суммы, иногда целые состояния, накопленные несколькими поколениями. «Пока они не начнут руководствоваться разумом, над скромностью будут насмехаться, а голос совести будет заглушен греховным мотовством»[689].

Английские монархи, устанавливая многочисленные запреты, мотивировали их необходимостью оградить простой народ от влияния азарта. Так, по статуту Генриха VIII все лица, находящиеся в услужении, могли играть в карты или кости только в рождественские дни в доме хозяина и в его присутствии, а игра в кегли была запрещена повсеместно. В середине XVIII в. существовал обширный корпус законодательства, который можно условно разделить на три группы: законы, запрещающие содержание игорных домов, законы, направленные против карточных шулеров, законы, регулирующие размер выигрыша и проигрыша[690]. Иногда правительство шло по пути косвенного регулирования, так в правление Георга II некоторые карточные игры, например, «фараон» были объявлены лотереями[691], за незаконное проведение которой на организатора налагали штраф в двести фунтов, а на участников в пятьдесят.

[634] Журнал Craftsman (№ 214, 30 августа 1730 г.) критиковал Акт о мятеже как противоречащий принципу свободы, фундаментальному для английской конституции, а по мнению London Evening Post (2–4 ноября 1749 г.), которую Филдинг характеризовал как «издание с Граб-стрит», Акт о мятеже, предназначенный для искоренения «зародышей восстани» ныне используется для наказания тупиц и невеж. Английский историк права У. Блэкстон в «Комментариях к законам Англии» отмечал, что Акт о мятеже способствовал значительному усилению власти Короны.

[635] Fielding H. A true state of the case of Bosavern Penlez… P. 45–46.

[636] разделения». См.: Welch S. A proposal to render effectual a plan to remove the nuisance of common prostitutes from the streets of this metropolis. L., 1758. P. 8–9.

[637] Fielding H. A true state of the case of Bosavern Penlez… P. 54.

[638] Ibid. P. 55.

[639] Ibid. Р. 57.

[640] Ibid. P. 57–58.

[641] Ibid.

[642] Battestin R. Op. cit. P. 143–185.

[643] Godden M.G. Op. cit. P. 218–219.

[644] Ibid. P. 221.

[645] Филипп Хардвик занимал должность лорда-канцлера в 17371756 гг.

[646] Fielding H. An enquiry into the causes of the late increase of robberies, etc. with some proposals for remedying this growing evil in which the present reigning vices are impartially disposed. L., 1751. P. 4.

[647] Англ. ignoble parts.

[648] Fielding H. An enquiry into the causes… P. 1.

[649] Англ. public utility.

[650] Fielding H. An enquiry into the causes… P. 1.

[651] Остроумов Н.В., Соловьев С.Л., Фомичев М.Н. Правовые идеи утилитаризма в контексте экономической жизни Великобритании XIX века // Юридическая наука. История и современность. 2015. № 7. С. 167.

[652] См.: Уткина О.Л. Добродетель – центральная тема произведений Г. Филдинга // Наука и образование: проблемы и перспективы: мат. Межд. (заочной) науч. – практ. конф. / под ред. А.И. Вострецова. Прага, 2016. С. 129–130.

[653] Fielding H. An enquiry into the causes… P. XI.

[654] Rudolph J. James Tyrrell and Whig political thought in the late 17th century. New York, 2002. P. 86.

[655] Burgess G. The politics of the ancient constitution: an introduction to English political thought. Pennsylvania, 1993. P. 102. См. также: Pocock J.G.A. The ancient constitution and the feudal law: a study of English historical thought in the 17th century, a reissue with a retrospect. Cambridge, 1987. P. 271–276.

[656] Локк Дж. Два трактата о правлении // Сочинения в 3 т. / под ред. И.С. Нарского. Т. 3. М., 1985 С. 354.

[657] Лат. Salus populi supreme lex.

[658] Локк Дж. Указ. соч. С. 356.

[659] Fielding H. An enquiry into the causes… P. XV.

[660] Англ. low and mean.

[661] Англ. commonalty.

[662] См.: Колоколов Н.А. Мировая юстиция: вчера, сегодня, завтра // Вестник Московского университета МВД России. 2018. № 5. С. 132.

[663] Tyrrell J. Bibliotheca politica: or An enquiry into the ancient constitution of the English government both in respect to the just extent of regal power, and the rights and liberties of the subject. Wherein all the chief arguments, as well against, as for the late revolution, are impartially represented, and considered, in thirteen dialogues. Collected out of the best authors, as well antient as modern. To which is added an alphabetical index to the whole work. L., 1694. P. 381.

[664] Fielding H. An enquiry into the causes… P.XVIII–XIX.

[665] Ibid. P. XXII.

[666] Ibid. P. XXIII.

[667] Ibid. P. XXVII–XXVIII.

[668] Ibid. P. XXX.

[669] Ibid. P. XXXI–XXXII.

[670] Ювенал Юний Децим (60-127) – римский поэт эпохи принципата. Его литературное наследие – 16 сатир в пяти книгах, где он обличал нравы римского общества.

[672] Аммиан Марцеллин 31 книга прошлых событий / пер. Ю.А. Кулаковского. М., 1965. Режим доступа: http://lib.ru/POEEAST/ MARCELLIN/martzellin1_1.txt (дата обращения 18.04.2018).

[673] Fielding H. An enquiry into the causes… P. 3.

[674] Ibid. P. 8.

[675] URL: https://research.britishmuseum.org/researeh/eolleetion_ online/collection_object

[676] Ibid. P. 9–10.

[677] Ibid. P. 6.

[678] Fielding H. A Charge delivered to the Grand Jury… P. 26.

[679] Ibid. P. 17.

[680] Изобретение джина приписывают врачу Франциску Сильвию, впервые дистиллировавшему спирт с можжевеловыми ягодами.

[681] С 1729 г. производство джина могло осуществляться только по лицензии стоимостью двадцать фунтов, а каждый галлон продукции облагался пятью шиллингами. Акт о Джине 1736 г. вводил лицензию за пятьдесят фунтов на розничную продажу джина, а акцизная пошлина выросла до 20 шиллингов за галлон. В результате джином стали торговать нелегально, а качество продукта упало. В 1742 г. пошлины были отменены.

[682] Fielding H. An enquiry into the causes… P. 28.

[683] Ibid. P. 29.

[684] Ibid. P. 31.

[685] An act for the more effectually restraining the retaining of distilled Spirituouos Liquors. 1750. 24 Geo. II, c. 40.

[686] Smith T.D. The Gin dictionary. L., 2018. Режим доступа: https:// books.google.ru/books?id=PDk 9 DwAAQBAJ & printsec=frontcov – er&hl=ru&source=gbs_ge_summary_r&cad=0#v=onepage&q&f=false. (дата обращения: 18.12.2019).

[687] McFlynn F. Op. cit. P. 13.

[688] Fielding H. An enquiry into the causes… P. 35.

[689] Ibid. Р. 36.

[690] В 1664 г. Карл II подписал закон, по которому размер проигрыша не мог превышать ста фунтов. В 1710 г. королева Анна снизила разрешенную сумму проигрыша до десяти фунтов. Уплата проигрыша относилась к «делу чести» и не влекла правовых последствий.

[691] Лотереи в Англии проводились с XVI в., нося преимущественно государственный характер. Для проведения частной лотереи необходима санкция парламента.