Курорт: читать начало книги онлайн

Митя взглянул на Олю выпученными глазами. Он не понимал, но в то же время слегка понимал. Она с расстановкой сказала:

– Люди. Живут. Нормально.

Она доела очередной мандарин, принялась за следующий. Уже штук пять съела. Митя молчал, но Оля заговорила с внезапной горячностью, как будто перебивая его:

– Да кому ты там нужен в окопе, сорокалетний мужик со слабым кишечником. Ты ведь даже не знаешь, с какой стороны брать ружье.

В первые недели с начала спецоперации Митя просто слонялся по комнате и как-то странно постанывал. Не всегда находил силы даже на чистку зубов. Это сломило его, разрушило до основания, и, как он сейчас думал, эмиграция была только вопросом времени. Объявление о мобилизации стало формальным поводом, разумеется: ведь он не боялся призыва, то есть прямой физической угрозы лично себе он (вроде) не чувствовал. Митя искренне верил (он даже подумал так о себе – «я искренне верю»), что речь шла об экзистенциальных причинах. У него отняли его страну, историю, вообще почву. А Оля всегда была флегматичной. Но в те ужасные первые недели в ее спокойствии, может и напускном, Митя почувствовал что-то не очень здоровое. «Может, она аутистка?» – подумывал он. А сейчас, на скамейке, мелькнула осторожная мысль: может, Оля права? Есть наша частная жизнь, и есть абстракции, ради которых ее не стоит коверкать? От этой мысли Митя почувствовал слабость. Нет, конечно же. Какая подлая мысль.

Митя продолжал отскребать грязь. Сперва отчищал ее куском древесной коры, но выходило не очень, и он стал отскабливать ее пальцами, загоняя грязь глубоко под ногти.

– Ведь точно так же было с коронавирусом, – продолжала Оля чуть тише (мимо прошла группа грузинских старушек). – Вспомни этот так называемый локдаун. Когда на улице дождь и вообще плохая погода, мы сидим дома, играем в игру «Карантин»: типа на улице постапокалипсис и повсюду «зараженные». А когда солнечно и тепло, карантин отменяется: забываем про маски и едем гулять. И вот сейчас точно так же: ты играешь в белого эмигранта. Шинель, усы накладные: «Ах, Россия». Тебе же почти сорок лет!

– Ты какая-то просто непрошибаемая, – процедил Митя, почувствовав, как в нем поднимается злоба. Он сделал несколько вдохов и выдохов, а потом сообщил: – Наша жизнь уже кончена. Какие, блин, устрицы. Ты это, наверное, до последнего не поймешь. Как в том меме: «Смотри, это что, ядерный гриб?» – «Не знаю, я не интересуюсь политикой».

– В каком еще меме? О чем ты вообще?

Митя хотел бы ей объяснить. Но на языке вертелись чьи-то чужие формулировки. В воображении возникали картины смерти и разрушения, растиражированные мировыми СМИ. Кошмар, с которым невозможно смириться. Все родные, привычные вещи отравлены этим ядом. Они ему больше не принадлежат, и он не принадлежит им, все украдено, опорочено. Это неотменимо, неотвратимо. Родины больше нет. Он знал, что эти слова были правильными, но всей правды не отражали. И если бы Митя их произнес, они прозвучали бы немного фальшиво. За ними скрывалось и что-то еще, что-то личное, сущностно важное для Мити, но ускользавшее от определений.

Оля распутала волосы, опять собрала их в хвост. Ироническая улыбка как будто бы приросла к ее лицу. Мимо пролетела неизвестная крупная птица и издала недовольный крик.

– Ты тут, наверное, документалками про ближневосточные деспотии обсмотрелся. Но я-то тебя знаю. Знаю, что ты просто упертый и просто трус. Боишься признать ошибку и показаться смешным. С таким пафосом уезжал, столько бабок потратил на самолет в сраный Владикавказ, смешно вспомнить. Знаешь, что тебе реально мешает вернуться домой? Ты боишься взглянуть в лицо российскому пограничнику. Боишься неудобных вопросов. Боишься, что тебя засмеет Игорь и, может, кто-то еще. Просто боишься показаться смешным и поэтому решил сломать жизнь и себе, и мне. Таковы мужчины. Ведь я права, Черный Плащ? Мой одинокий герой, летящий на крыльях ночи?

«Не знал, что Оля видела “Черный Плащ”», – мельком подумал Митя и покачал головой. Не верилось, что Оля способна говорить так жестоко. Теперь ее слова звучали не зло, а насмешливо-безразлично.

Здесь, на вершине мира, среди этой почти нестерпимой красоты, слушая Олю, Митя чувствовал себя в китайском аду, где грешники живут под стеклянным потолком и наблюдают, как ангелы и праведники наверху купаются в божественной неге. А их самих тем временем насаживают на какое-нибудь шипастое колесо, чтобы потом толкнуть с горки.

Митя попытался перевести разговор, но Оля не унималась.

– Между нами есть разница. Я как сорняк: расту через асфальт и питаюсь окурками. А ты нежный тепличный цветочек, который по будильнику поливают специальной водой. Ты тут даже не виноват.

– Я понимаю, что, может, такие, как я, в Спарте б не выжили…

– В Спарте? Ты бы не выжил нигде, никогда.

У Мити сдавило грудь, на сердце как будто легла плита, лицо налилось тяжестью. Митя чувствовал, что от него не зависит вообще ничего. Все решения заложены гороскопом, расположением звезд в минуту его рождения. Он не несет ответственности ни за одно свое решение. Он не должен противиться силе звезд.

Оля вздохнула и сообщила, что хочет поесть. Больше они к этой теме не возвращались, и оба старательно делали вид, что ничего не случилось. Как будто этот приступ жестокой откровенности произошел не по-настоящему. Все, что происходит в ботаническом саду, остается там же.

Они ужинали в ресторане на набережной. Места возле печки были заняты, и пришлось сесть в холодном углу. Они пили чай с лимоном. Тряслись ставни, море пенилось, бушевало, издавало утробное бормотание. Древние люди в такие моменты, наверное, начинали переживать. Они бы уже торопились в храм, чтобы совершить жертвоприношения. Громко отхлебнув чай, Оля сказала:

– Читала, в этом вашем Тбилиси уже все живут в секс-коммунах. Все спят со всеми, без обязательств. У каждого по три-пять партнеров.

Митя только пожал плечами. Он слышал об оргиях, разврате в стиле Древнего Рима, который практиковался среди релокантов. Но эти сведения существовали на уровне мифа. В Тбилиси у него был только один приятель – писатель, который жил с девушкой и собакой. Скучные домоседы, они тихо спивались друг с другом наедине – по крайней мере, такое впечатление было со стороны.

– Ничего не знаю про секс-коммуны. – Оле принесли запеченную рыбу, и она принялась кромсать ее вилкой и ножом. – Но я тут случайно заглянула в твой телефон, хотела посмотреть время, а там какой-то мужик тебе присылает дикпик. Что это значит?

Митя слегка растерялся. Он так и не рассказал Оле о новой работе. Впрочем, она и не интересовалась. Как будто забыв (а может, и в самом деле забыв) об этом вопросе, она продолжала:

– Карл Густав Юнг писал: пока мы спим, в нас борется множество личностей. Они борются каждый день, и побеждает обычно всегда одна, но в какой-то момент может победить и другая. И ты проснешься другим. Это же очень страшно.

Экран телефона у Оли зажегся, и Митя заметил, что на заставке у Оли стоит ее собственная фотография. Интересно, о чем это говорит?

Этим вечером у Мити был лучший секс в жизни. Когда-то он слышал фразу «секс был космическим», и вот наконец понял, что это значит: во время оргазма он как будто покинул тело, понесся куда-то среди межзвездных пространств. Звезды вспыхивали и гасли, пока он затихал, лежа на Оле. Она крепко прижимала его к себе. За окном Яша наигрывал свое мерзкое кантри, ему подвывали собаки, и кто-то пьяный кричал на море.

Потом они долго лежали обнявшись, в молчании. Митя прижимался к Олиной попе, теплой и безопасной. Несколько лет назад, во времена коронавирусной изоляции, в их жизни возник персонаж Мисс Жопка. Оля, одурев от затворничества, стала общаться с Митей от имени собственной попы, наделив ее тоненьким нежным голосом. Голосом Мисс Жопки сообщались всяческие скабрезности, которые не решалась произнести строгая Оля, и Митя ей с удовольствием отвечал. Они придумывали Мисс Жопке черты характера: Мисс Жопка была искренней, доброй, прямолинейной и достаточно авантюрной.

– Как проведем выходные, Мисс Жопка? – спрашивал он.