Габсбургская монархия. История Австрийской империи, Германского союза и Австро-Венгрии. 1809—1918: читать начало книги онлайн

Наибольшее смятение царило в Трансильвании. В 1848 г. трансильванский сейм проголосовал за собственную отмену и присоединение Трансильвании к Венгрии. В то же время румыны, ранее не имевшие ни права голоса, ни легального существования, получили ограниченное избирательное право. Если историческая доктрина что-то значила, то Октябрьский диплом с его руководящим принципом возврата к 1847 г. подразумевал возрождение трансильванского сейма; с другой стороны, если Трансильванию следовало рассматривать как часть Венгрии, то румыны должны были получить право голоса, которое являлось частью объединения в 1848 г. Старые консерваторы пытались заполучить и то и другое. Как венгерские патриоты, они не отказались от завоеванного Венгрией; будучи реакционными землевладельцами, они выступали против предоставления избирательных прав румынским крестьянам. Благодаря их сопротивлению трансильванский сейм не собирался до ноября 1861 г. Здесь была более безопасная почва для Шмерлинга претворять в жизнь свою доктрину объединенной империи. Румыны, отсталые и беззащитные, подчинились бы центральному правительству и использовали бы свои голоса, чтобы вытеснить мадьяр и секлеров в пользу лояльных саксонцев; даже в случае избрания нескольких румын у них отсутствовали славянские настроения, которые связали бы их с чешской консервативной оппозицией. В 1863 г. в рейхсрате появились саксонские делегаты из Трансильвании, и Шмерлинг смог провозгласить его полномочным рейхсратом объединенной империи. На самом деле этот объединенный рейхсрат опирался на поддержку только немцев, а все остальные национальности либо молчали, либо находились в оппозиции.

Шмерлинг представил Австрийскую империю как германское государство; логическим следствием этого послужила ставка Австрии на господство в Германии. Подобной логики не хватало при Габсбургском дворе. Тогда как Шмерлинг вызвал отклик в национальных настроениях немцев, Рехберг, ученик Меттерниха, оставался министром иностранных дел и пытался возродить консервативный союз с Пруссией. Угроза Шмерлинга помогла Бисмарку прийти к власти в Пруссии, и Бисмарк приготовился к конфликту; Рехберг держал подальше от рук Шмерлинга оружие националистического энтузиазма, без которого этот конфликт был бы невозможен. В 1863 г. Шмерлинг увлек Франца-Иосифа идеей проведения реформы Германской конфедерации под руководством Австрии. Практическим выражением этой политики стала встреча немецких князей во Франкфурте в августе 1863 г., ставшая последним германским собранием под председательством Габсбургов. Успех Шмерлинга оказался иллюзорным: Рехберг, а не Шмерлинг сопровождал Франца-Иосифа во Франкфурт и поддерживал дискуссии в безопасном консервативном русле. Тем не менее Шмерлинг не мог бы поступить лучше: будучи слугой династии, он думал только о сотрудничестве с другими германскими династиями, и это не приносило удовлетворения глубоко укоренившемуся чувству немецкого национализма. Более того, король Пруссии, величайший из германских князей, отказался приехать во Франкфурт, и эти князья ничего не стали делать без него. Осенью 1863 г. Пруссия окончательно отклонила требование Австрии о включении в состав Цольферайна[30], которое Рехберг выдвинул ради консервативной солидарности, а Шмерлинг – ради «Империи семидесяти миллионов». Это стало решающим моментом в германских, а значит, и в австрийских делах; отныне консервативная и либеральная политика одинаково вели к войне.

В этой войне Австрии не хватало союзников. Франц-Иосиф никогда бы не отказался от остатков своих итальянских земель, считая, что обладание ими во все времена служило платой за поддержку Наполеона. Польское восстание осенью 1863 г. завершило отход от России. Пока Бисмарк делал эффективные жесты в сторону России, Австрия делала бесполезные жесты в сторону поляков, по большей части для того, чтобы сохранить поддержку польской аристократии в Галиции, единственных союзников Шмерлинга, помимо немцев. Кроме того, новые короны всегда вводили в искушение Габсбургов, и Франц-Иосиф даже сейчас мечтал о Польском королевстве Габсбургов. Тем не менее он не стал безоговорочно сотрудничать с западными державами, Англией и Францией, и таким образом упустил последний шанс вырваться из изоляции. Такая же неразбериха произошла и в шлезвиг-гольштейнском вопросе[31], возникшем в начале 1864 г. Шмерлинг утверждал, что Австрия должна помочь освободить герцогства, дабы удовлетворить требования Германии; Рехберг заверял, что она будет действовать только в сотрудничестве с Пруссией, тем самым оскорбляя либеральный энтузиазм, к которому намеревался взывать Шмерлинг. В августе 1864 г. Рехберг также достиг кратковременного успеха. Столкнувшись с осложнениями шлезвиг-гольштейнского вопроса, Бисмарк, возможно не от чистого сердца, предпринял последнюю попытку вернуться к консервативному партнерству Меттерниха. Шёнбруннское соглашение, составленное Бисмарком и Рехбергом, служило союзом против «революции» – против немецкого либерализма, против Италии и против Наполеона III. Выдвинутый союз предлагал Австрии возрождение итальянской гегемонии, что Меттерних сделал центром своей системы. Однако подразумеваемой ценой было признание Пруссии как равной в Германии, а Франц-Иосиф всегда это отвергал. Кроме того, союз против революции не распространялся на Венгрию; и Бисмарк поставил необходимым условием, чтобы Австрия «сместила свой центр тяжести в Будапешт», игнорируя тот факт, что это означало отказ от германского курса в Юго-Восточной Европе – или, возможно, отстаивая его именно по этой причине. Прежде всего пакт Рехберга – Бисмарка не обеспечивал Австрии безопасность против России на Ближнем Востоке. Тем не менее миролюбивая русская политика на Балканах являлась необходимой основой для системы Меттерниха; по правде говоря, после Оломоуцкого соглашения и Крымской войны не оставалось ни единого шанса на возрождение Священного союза. И Франц-Иосиф, и Вильгельм I Прусский отклонили проект своих советников. Вильгельм I не стал бы выступать в качестве сателлита Австрии; Франц-Иосиф надеялся получить преимущества, предлагаемые как Шмерлингом, так и Рехбергом, не связывая себя ни с тем ни с другим. Тугодумный, упрямый и честолюбивый, он со всех сторон пытался ухватить призы, ускользавшие от него, и полагал, что откладывание решений составляет суть политики.

После августа 1864 г. политика Рехберга потерпела такой же полный крах, как и политика Шмерлинга после августа 1863 г. Единственный вопрос заключался в том, чья провалится первой. В последний раз Шмерлинг имел удовольствие увидеть своего соперника в октябре 1864 г. Австрийская внешняя политика отказалась от всех принципиальных усилий и вернулась к династическому эгоизму. Менсдорф, новый министр иностранных дел, принадлежал к высшей знати, но, будучи солдатом, поддерживал сильную центральную власть. Он вступил в должность только по приказу императора и, не доверяя своим собственным суждениям или способностям, обратился за советом к Эстерхази, министру без портфеля. Эстерхази был худшим из советников, отчаявшимся консерватором, его предвидение обострялось уверенностью в поражении – он видел опасности в любой политике и ни в одной спасение. Он не испытывал симпатии к призыву Шмерлинга к немецкому либерализму и не питал надежды на консерватизм Рехберга. Он верил только в то, что династия должна защищать свое величие и уйти с честью; поэтому он отказался запятнать эту честь попытками подкупить кого-либо из врагов, угрожавших монархии Габсбургов. Короче говоря, он объединил мнение Меттерниха о слабости Австрии с политикой изоляции Шварценберга, которая основывалась на вере в силу Австрии.

Эстерхази был именно человеком Франца-Иосифа. Оба желали сохранить величие империи, и оба понимали, что это невозможно сделать. Оба были убеждены в непреодолимой силе австрийских врагов, и оба отказались запятнать свою совесть переговорами с кем-либо из них. Возвышение Эстерхази угрожало Шмерлингу, поскольку Эстерхази, хотя и был эмигрантом, по-прежнему оставался венгром, и благодаря его влиянию старые консерваторы тоже взялись восстанавливать утраченные позиции при дворе. Более того, к концу 1864 г. Шмерлинга покинули даже его немецкие сторонники. Поначалу немцы приветствовали Шмерлинга как «отца конституции» и рассчитывали на его помощь в устранении недостатков Февральского патента. Вскоре стало ясно, что Шмерлинг не симпатизировал либеральным принципам и считал дебаты в рейхсрате неприятным вмешательством в слаженную работу бюрократической машины. Кроме того, своим положением он был обязан тому, что убедил императора в отсутствии всех качеств настоящей конституции в Февральском патенте. Либеральная вера в Шмерлинга возродилась после франкфуртской встречи и первых шагов Австрии в деле Шлезвинг-Гольштейна; она снова рухнула, когда Австрия согласилась с направлением политики, противоречащим немецким национальным настроениям. Немцы в рейхсрате наконец осознали, что династия не обратилась к либерализму, как они так слепо предполагали в 1861 г., и принялись искать союзников, дабы навязать либерализм династии. Поскольку немцы не отказывались от искусственного превосходства, которое им обеспечивала «электоральная геометрия», таким союзником могла быть только Венгрия. Таким образом, в 1848 г. они вернулись к идее германских радикалов: господство мадьяр в Венгрии стало ценой, которую они заплатили за немецкое господство в остальной части Австрии. Немцы больше не поддерживали попытку Шмерлинга сломить сопротивление венгров, а в зимнюю сессию 1864–1865 гг. угрожали даже субсидиями, необходимыми для военного ведомства. Франц-Иосиф согласился на Февральский патент только при условии, что рейхсрат не будет вмешиваться в дела армии; теперь это условие было нарушено, а вместе с ним падение Шмерлинга стало неизбежным.

Развитие событий в Венгрии нанесло Шмерлингу последний удар. Весной 1865 г., с приближением войны, даже он не мог больше ждать и предложил еще раз созвать венгерский и хорватский сеймы. Это было пустое предложение: венгры, отказавшиеся от имперских требований в 1861 г., вряд ли сложили бы оружие перед правительством, которому гораздо больше угрожала война. Единственным результатом заседания сейма стало бы усиление венгерского сопротивления и дискредитация империи в глазах Европы. Это был шанс для Деака. Между 1861 и 1865 гг. он тоже довольствовался ожиданием, хотя и с большим основанием; он жил уединенно в своих поместьях, не высказывая никаких политических убеждений. Теперь его контакты со стары ми консерваторами при дворе подсказали ему, что Шмерлинг обречен и что пришло время предложить Францу-Иосифу перспективу компромисса. Влияние Деака в Венгрии неуклонно росло в течение четырех лет его молчания, которое закончилось сразу же с изменением позиции Кошута в эмиграции. Кошут теперь разочаровался в новой войне за независимость в союзе с Италией и Наполеоном III и, движимый ненавистью к Габсбургам, наткнулся, наконец, на единственную политику, которая могла бы обеспечить стабильность Центральной Европы без Габсбургов. Позже он начал выступать за создание свободной Дунайской конфедерации Венгрии с Сербией, Румынией и Хорватией – даже если ценой стала бы федеральная столица в Белграде. Это означало обращение к мадьярам с просьбой принять славянских крестьян как равных, на что последователи Кошута сразу же воскликнули: «Лучше Вена, чем Белград!» По иронии судьбы, единственное мудрое предложение, сделанное Кошутом, одним ударом уничтожило его влияние в Венгрии.

Таким образом, путь для Деака был очищен, и в серии газетных статей в апреле и мае 1865 г. он выдвинул свою программу компромисса: как только законная конституция будет восстановлена, Венгрия признает требования империи и будет осуществлять их на основе равенства с австрийскими землями. Это была программа, по которой Франц-Иосиф мог вести переговоры. Для своей империи у него имелись «системы», и он был полон решимости лишь поддерживать величие и вооруженную мощь династии, оставаясь безразличным к доктрине, на которой должно основываться это величие. Статьи Деака сразу же отправили Франца-Иосифа в Будапешт; впервые он вел себя строго как венгерский король, избегал любых упоминаний об империи и заявил о своем намерении уважать законные пожелания венгерского народа. Попытка сломить венгерское сопротивление была пресечена, и 30 июля 1865 г. Шмерлинг и преданные ему министры были отстранены от должности.

Глава 10

Конец старой Австрии, 1865–1866 гг

Шмерлингу не удалось сломить сопротивление мадьяр, и он утратил контроль над немцами. Франц-Иосиф, хоть и вступивший на другой путь, все еще оставался далек от мысли передать свою власть либо мадьярам, либо немцам. Последнее заявление Деака, казалось, давало некоторую надежду на сделку, которая не нанесла бы ущерба величию империи. А на западе альтернативой фиктивному конституционализму, по мнению императора, являлся не настоящий конституционализм, а отсутствие конституции вообще. И мадьяр, и немцев лишили депутатского мандата: с мадьярами еще предстояло заключить сделку, а немцев обвинили в либеральной «нелояльности». Единственной альтернативой оставалось консервативное дворянство, сторонники Октябрьского диплома, а новым правительством стало «Правительство графов»[32]. Это не было простым возвратом к ситуации 1860 г.: тогда господствовали венгерские магнаты, и федерализм не имел большого значения при Голуховском, государственном министре. Теперь старые консерваторы Венгрии исчезли, и федерализм нужно было проводить более серьезно, чтобы противостоять требованиям немецких либералов. Рихард Белькреди, новый государственный министр, происходил из моравских аристократов, а не поляков, и для него псевдоисторические планы консервативной партии были реальностью. Белькреди был человеком смелым, обладавшим большим административным опытом; подобно лучшим австрийским аристократам, он глубоко переживал за величие империи, но искренне верил, что этому величию лучше всего послужит восстановление того положения аристократам, которым они фактически никогда не обладали. Франц-Иосиф думал только о Венгрии и полагал, что назначение Белькреди приведет также к соглашению с Венгрией. Белькреди вообразил, что ему поручили осуществить федеративное преобразование империи и тем самым сделать уступку Венгрии безопасной. Это заблуждение вызвало глубокое разочарование императора и министра.

Белькреди не представляло труда изменить политику Шмерлинга. Наихудшим проступком Шмерлинга в глазах Венгрии являлся допуск саксонцев из Трансильвании в рейхсрат. Теперь это было отменено. Трансильванский сейм, благосклонный к Вене, был распущен, и избран новый, составленный в пользу мадьяр; его единственная задача состояла в том, чтобы проголосовать за присоединение Трансильвании к Венгрии. Бойкот рейхсрата чехами был одобрен, и Франц-Иосиф объявил о своем намерении стать королем Богемии, а также королем Венгрии. Рейсхрат распустили. Более того, Февральский патент был полностью «приостановлен» на том основании, что он не мог действовать в одной части империи, пока император вел переговоры о его изменении с другой. Консервативная знать приветствовала исчезновение Февральского патента и последовавшее за этим поражение немецких бюрократов; а Франц-Иосиф пребывал в восторге от избавления от «конституционной» угрозы. И все же настоящим победителем стала Венгрия. Австрийские земли полностью потеряли общественное мнение и не смогли быть использованы против Венгрии; вместо того чтобы вести торги с Австрией, Венгрия торговалась непосредственно с императором. Габсбурги и мадьяры стали равными, что заблаговременно гарантировало победу Венгрии.

Как только система Шмерлинга была уничтожена, политические ресурсы Белькреди оказались исчерпаны. Он не мог предложить ничего лучшего, чем выжидательная политика Шмерлинга: Шмерлинг ждал, когда венгры примут Февральский патент; Белькреди ждал, когда они примут Октябрьский диплом. Венгры не приняли бы ни того ни другого: они требовали восстановления конституции 1848 г. только с такими изменениями, которые они сами добровольно предложили бы. Это требование возобновили, когда венгерский сейм собрался еще раз в начале 1866 г. Правительство Белькреди предложило Венгрии только восстановление автономии графств и сейм с некоторыми административными полномочиями; Деак требовал подотчетного правительства, предусмотренного законами 1848 г. Деак стремился сделать это требование приемлемым для императора, изложив договоренности с остальной частью империи, которые его под отчетное правительство будет осуществлять в венгерском парламенте. Комитет сейма под руководством Деака определил общие вопросы монархии, в которых будет участвовать Венгрия, и предложил, чтобы они решались делегациями венгерского и австрийского парламентов. Эти делегации значительно продвинулись вперед по сравнению с депутациями, которые первоначально предлагал Деак: им надлежало стать независимыми органами, не связанными никакими обязательствами и не подотчетными перед двумя парламентами, которые их выдвинули, а в случае разногласий им надлежало заседать как единый орган и принимать решение большинством голосов.

Это соглашение, краеугольный камень дуализма, созданного в 1867 г., казалось, означало отказ от независимости Венгрии, на которой Деак всегда настаивал, ибо внешняя политика и вытекающие из нее военные потребности были бы навязаны венгерскому парламенту большинством делегаций, и не было бы министерств иностранных дел и военных ведомств, подотчетных перед венгерским парламентом. Это стало окончательным разрывом с Венгрией Кошута 1848 г. и окончательной уступкой имперскому требованию величия. Однако это рассматривалось не как уступка, а как усиление венгерского могущества. Венгерская делегация, сплоченная мадьярской солидарностью, всегда голосовала бы как единое целое; австрийская делегация делилась на немцев и славян, так что Венгрия навязала бы свою волю и политику всей империи. Этот аргумент никогда бы не пришел в голову Деака, чье видение ограничивалось внутренними делами Венгрии и утверждением верховенства закона. То, что Деак принял аргумент и сделал его своим собственным, послужило первым признаком влияния Юлиуса Андраши, которому теперь предстояло сыграть решающую роль в становлении дуализма. Молодой Андраши, энергичный магнат, ближайший сторонник Кошута в 1848 г., был повешен в виде чучела палачами Франца-Иосифа и сопровождал Кошута в изгнании. По возвращении он заключил мир с династией, после того как осознал тщетность планов Кошута свергнуть Габсбургов посредством внешней революционной помощи. Теперь он был главным советником Деака, и Деак уже решил, что он должен стать первым премьер-министром свободной Венгрии.

Эти двое мужчин составляли достойную пару. Деак хорошо разбирался в венгерском законодательстве и искусстве парламентской тактики; Андраши знал большой мир и искусство дипломатии. Каждый из них представлял в разной форме адаптацию Венгрии к современному миру, сохранившую великую Венгрию до XX в. Деак был идеальным типом мелкого дворянина, который вышел из своего комитата ради того, чтобы стать парламентским государственным деятелем, и который развил свою преданность традиционным институтам Венгрии в мадьярский национализм; Андраши был идеальным типом магната, который покинул императорский двор ради будапештского парламента и который также стал, в своем роде, мадьярским националистом. Но большая часть этого национализма представляла собой актерскую игру: магнаты все еще стремились играть важную роль в Европе, и самое заветное желание Андраши заключалось в том, чтобы стать премьер-министром могущественной Австрийской империи, а не премьер-министром Венгрии. Оба политика обладали здравым смыслом, Девк – вследствие мудрых суждений, Андраши – вследствие сурового опыта. Оба хотели пойти на компромисс с императором и примирить нации – во всяком случае, настолько, чтобы удержать их от действий в качестве союзников Вены. Андраши, однако, торопился: он хотел продемонстрировать Европе свои дипломатические таланты и цинично относился к любви Деака к тактическому маневру. Андраши был идеальным посредником между Деаком и императором. Франца-Иосифа отталкивали честность Деака и его юридический педантизм; Андраши расположил его к себе своим нетерпением покончить с внутренними проблемами и желанием увидеть империю в новой форме, играющей важную роль в Европе. И Деак, и Андраши были бы потрясены более поздним проявлением насилия мадьярского национализма; но оба основывали свое здравомыслие на тактике и таким образом подготовили почву для его свержения. Венграм, которые приняли бы славян и румын как равных, еще предстояло родиться.

Весной 1866 г. правительство Белькреди было далеко от принятия планов Деака, даже несмотря на приманку, навязанную им Андраши. Подобно Шмерлингу, они стали рассматривать венгерский сейм как подрывную организацию. Как это часто бывает, люди, пришедшие к власти для проведения одной политики, вскоре обнаруживали, что проводят совершенно ей противоположную. Правительству Белькреди было поручено укрепить империю для войны против Пруссии, заключив соглашение с Венгрией; по мере приближения войны с Пруссией они откладывали мировое соглашение в надежде, что победа в войне сделает уступки излишними. У Менсдорфа и Эстерхази не имелось ничего, что можно было бы назвать внешней политикой, – ничего, кроме подтверждения всех притязаний Австрии и отказа искать союзников путем малейших уступок. Они не стали бы взывать к немецким национальным чувствам против Пруссии, в то же время они не восстановили бы консервативное партнерство, признав Пруссию равноправной себе. Они не пошли бы на уступки «революционеру» Наполеону III; они не искали бы расположения русского царя, соглашаясь на компромисс на Ближнем Востоке. Они не заполучили бы нейтралитет Италии, уступив Венецию, и даже сейчас мечтали о восстановлении обустройства Италии в том виде, в каком оно существовало до 1859 г. Старая Австрия совершила безмозглое самоубийство, а Бисмарк вступил в войну с целью навязать Австрии решение, которое ее правители были не способны принять сами. Австрийское правительство боялось победы так же сильно, как и поражения, ибо победа вынудила бы Австрию безоговорочно стать ведущей германской державой и, таким образом, привела бы к исчезновению космополитической австрийской знати. Эстерхази, чей вклад в войну оказался больше, чем кого-либо другого, выразил свое мнение такими словами: «Я ненавижу эту войну, потому что, победим мы или проиграем, это больше не будет старая Австрия». Как и в 1859 г., и затем в 1914 г., Франц-Иосиф и его советники были настроены как на войну, так и в равной степени на поражение.

В последний момент, после того как Италия заключила военный союз с Пруссией, австрийское правительство решило отдать Венецию, несмотря на свои прежние принципиальные протесты. Предложение было отклонено Италией. Австрийское правительство теперь так же упрямо шло на уступки, как прежде от них отказывалось. Поскольку Италия не желала принимать Венецию, она должна была достаться Наполеону III. 12 июня 1866 г. был приобретен нейтралитет, от которого Наполеон III не имел ни намерения, ни возможности отказаться, пообещав уступить Венецию при любом исходе войны и согласившись на французский протекторат Рейнской области. Таким образом, еще до поражения верховная власть Германии и Италии отказалась от того и от другого. Аристократическая недееспособность и династическая гордость сделали поражение неизбежным. Эрцгерцог Альбрехт, лучший полководец монархии, как член императорского дома не мог быть подвергнут риску поражения. Поэтому его перевели из Богемии, решающего театра военных действий, в Венецию, которую защищали исключительно ради привилегии отдать; и ничем еще не выдающийся военачальник Людвиг Бенедек был отправлен в Богемию. Альбрехт одержал не имеющую значения победу над итальянцами в Кустозе[33]. Бенедек совершил промахи по всей Богемии, пока его не атаковали с двух сторон, и его армия не была разбита пруссаками при Садове 3 июля 1866 г. Но и после этого Австрия все еще обладала большой силой сопротивления. Эрцгерцог Альбрехт, отозванный из Италии, организовал новый оборонительный фронт на Дунае и вызвал Пруссию на длительную войну. В этом не было необходимости. Бисмарк стремился сохранить Австрию, а не уничтожить ее; он настаивал на мирных переговорах, чтобы избежать раздумий Наполеона III или российских требований вознаграждения на Ближнем Востоке. По Пражскому соглашению (23 августа 1866 г.) Австрия потеряла Венецию и выпала из состава Германии, однако она по-прежнему осталась великой державой.

Австрия, возникшая в результате войны 1866 г., была создана Бисмарком в той же мере, в какой Австрия, возникшая в результате Наполеоновских войн, была создана Меттернихом: создана не в смысле внутреннего равновесия, а повышения ее значимости как великой державы. Австрия Меттерниха была европейской державой-необходимостью, тогда как Австрия Бисмарка была скорее германской необходимостью, чем прусской. Она служила необходимым барьером против великой Германии, против пангерманской программы, которая поглотила бы прусских юнкеров. Поскольку многие были против великой Германии, Австрия казалась для них более желанной. Это было лучше, чем великая Германия для чехов, поляков и словенцев – на международной арене это было лучше, чем великая Германия для Франции. Более того, альтернативой великой Германии в случае падения Австрийской империи или, возможно, ее дополнением стал бы панславизм и расширение российской власти. Поэтому Австрийская империя являлась приемлемой для Англии и даже для консервативных русских, которым не нравился панславизм. Будучи доминирующей в Германии и Италии, Австрия бросила вызов неумеренно радикальным националистическим идеям того времени; исключенная из состава Германии и Италии, Австрия послужила отсрочкой от постановки важных вопросов в Центральной и Восточной Европе, от которых державы по-прежнему уклонялись. Италию возмущало существование Австрии; однако Италия осталась без силы, за исключением тех случаев, когда она была связана с недовольством других, и в течение нескольких лет Австрия, при содействии Бисмарка, контролировала политику Италии почти так же пристально, как и во времена Меттерниха. Русские экспансионисты, чьи взоры были устремлены на Константинополь, возмущались существованием Австрии; но они находились в меньшинстве, и русские советники приняли решение не в их пользу, за исключением нескольких недель в 1878 г., вплоть до падения бисмарковской Европы в 1914 г. Все остальные хотели, чтобы Австрия продолжала существовать. После войны 1866 г. монархия Габсбургов, несомненно, представляла собой «больного человека»; и сам этот факт снискал ей европейское сочувствие и даже поддержку.

Меттерних осознавал опасность превращения в исключительно европейскую необходимость и безуспешно искал «миссию», которая должна была сделать империю приемлемой для ее народов и, таким образом, менее зависимой от благосклонности других. Поиски миссии возобновились после 1866 г. с более заметным успехом, чем во времена Меттерниха. Мадьяры, действительно, нашли миссию для Австрии в содействии мадьярской гегемонии в Венгрии, что отвечало потребностям Бисмарка. Бисмарк возродил союз Германии с мадьярами, который был частью Франкфуртской программы в 1848 г. Только он улучшил ее: Франкфурт искал мадьярской помощи для великой Германии; Бисмарк использовал Венгрию в качестве союзника против нее, и эта политика была более благоприятной для венгров. Тем не менее удовлетворение амбиций мадьяр, которые едва ли составляли пятую часть ее населения, не могло быть единственной миссией Австрии. Германцы все еще надеялись, что империя Габсбургов укрепит германское культурное и экономическое превосходство в Юго-Восточной Европе или, по крайней мере, внутри империи. Это не слишком вписывалось в систему Бисмарка. Бисмарк не мог допустить возрождения австро-германской мощи и тем самым новой опасности «Империи семидесяти миллионов»; с другой стороны, он не мог допустить, чтобы Австрийская империя утратила свой германский характер и, таким образом, стала желанным союзником Франции или даже России. На самом деле Бисмарк хотел сохранить Австрию такой, какой она была в 1866 г. – побежденной, но все еще германской; и приостановка анимирования австрийской политики в эпоху дуализма стала по большому счету результатом потребностей Германии. Разумеется, Германия воспротивилась бы любой реальной попытке Австрии следовать единственной миссии, которая могла бы оправдать ее существование: нахождению способа сотрудничества между народами разных национальностей, основанного не на гегемонии привилегированной нации или класса. Не то чтобы Бисмарк, а тем более кто-либо другой из германских государственных деятелей, понимал природу австрийской проблемы. Поляки были единственным славянским меньшинством, в отношении которого прусские политики имели опыт и с которыми они управлялись методом силы, без серьезных усилий по их примирению. Одной силой в Австрии было не обойтись; это было хорошо усвоено из опыта Баха и Шмерлинга. Франц-Иосиф неохотно принял бы помощь мадьяр; он, несомненно, не доверил бы себя также в руки немцев, особенно учитывая, что они приобрели бы реальную силу только с расширением германской программы, ненавистной как Францу-Иосифу, так и Бисмарку. Даже без свободного сотрудничества народов великая Германия была уверена в своих силах. Единственной альтернативой оставалась российская гегемония в Центральной и Восточной Европе; и в результате габсбургские подданные испытали на себе сначала одно, а затем другое.

Глава 11

Создание дуализма, 1866–1867 гг

В августе 1866 г., сразу же после поражения, мадьяры предложили себя в качестве партнеров. Деак заявил, что после поражения они просили не больше, чем до него; он имел в виду, что самые высокие амбиции мадьяр теперь обрели способность к реальному осуществлению. Андраши, прибыв в Вену для совещания с императором, уже выступал как имперский государственный деятель. У него имелись совсем другие взгляды на Австрию, чем у старых консерваторов, которые до сих пор обеспечивали связь между императором и Венгрией. Андраши хотел видеть Австрию централизованной, либеральной и немецкой, точно так же как Венгрию – централизованной, либеральной и мадьярской. Это было возрождение идеи 1848 г., за исключением того, что партнерство теперь осуществлялось между Будапештом и Веной, а не между Будапештом и Франкфуртом, так что оставалось место для династии. Немцы и мадьяры должны были стать двумя «народами государства». В отношении других Андраши выразился следующим образом: «Славяне не годятся для управления, ими нужно управлять». Дуализм как партнерство между мадьярами и немцами оставался излюбленной идеей или, вернее, излюбленным заблуждением в последующие годы, и он отнюдь не входил в намерения Франца-Иосифа. Император заставил себя пойти на уступки мадьярам, дабы избежать уступок каким-либо другим группам, но он определенно не собирался отдавать свою власть немецким либералам. Заумные разговоры Андраши в пользу германских австрийцев оскорбили Франца-Иосифа и фактически восстановили позиции Белькреди, пошатнувшиеся из-за проигранной войны; Белькреди сочетал поддержку, несколько сдержанную, дуализма с сопротивлением либерализму. В июле 1866 г. Франц-Иосиф, все еще нуждавшийся в поддержке против Пруссии, казалось, был готов уступить всем требованиям Венгрии. В августе, с подписанием Пражского мира, непосредственный кризис был разрешен, и Андраши вернулся в Будапешт с пустыми руками.

Венгерские требования уже были четко сформулированы, и теперь планировалось, что в других провинциях империи следует искусственно сформулировать аналогичные требования, дабы Венгрия лишилась своего уникального положения. Поэтому пришлось отозвать провинциальные сеймы и склонить их к требованию привилегий, которыми они не пользовались веками или зачастую никогда и не обладали. Если бы, однако, сеймы избирались на основе существующего избирательного права, они не претендовали бы на эти привилегии, поскольку «избирательная геометрия» привела бы к тому, что немецкое большинство проголосовало бы за прочный центральный парламент. Избирательную систему пришлось обновить, а ненадежных, то есть централистских, чиновников спешно заменить дворянами-федералистами. Белькреди, проводивший консервативную политику более основательно, чем когда-либо прежде, еще резче выступал против ее серьезных противоречий: он предлагал бросить вызов как бюрократии, так и немецкому среднему классу по всей империи, разорвав узы унитарного государства в том виде, в каком оно существовало более столетия, однако его консерватизм не позволял ему искать союзников отличных от высшей знати. Белькреди намеревался создать славянское большинство в парламентах, но он не хотел, чтобы это большинство представляло народное движение. Он возражал против немецкого большинства Шмерлинга как либералов, а не как немцев; и он обернулся к славянам как к консервативным, классическим и почтительным в отношении знати. Славяне были консервативны и клерикальны по причине своей недоразвитости, а по мере того, как у них росло политическое сознание, они также становились либералами и требовали признания прав человека. Таким образом, единственные политические союзники Белькреди не представляли серьезной силы; и когда они стали серьезной силой, то перестали быть желательными союзниками. Белькреди оставалось надеяться, что дворяне-землевладельцы внезапно усовершенствуют административные навыки и что немецкие бюрократы будут достаточно лояльны, чтобы способствовать распаду унитарного государства, которое они сами создали.

Однако у Белькреди имелось всего несколько месяцев, чтобы в последний раз продемонстрировать несостоятельность старого консерватизма. Он казался единственной альтернативой немецким либералам; и в октябре 1866 г. Франц-Иосиф открыл для себя немца и в некотором смысле либерала, который не был связан с немецкими либералами империи. Фридрих Фердинанд фон Бейст, бывший теперь министром иностранных дел, в течение многих лет занимал пост премьер-министра Саксонии и был главным противником Бисмарка в Германской конфедерации. Его назначение провозгласило политику реванша Пруссии: у Бейста не имелось никаких других причин для политического существования, кроме враждебности к Бисмарку, и само его появление на этом посту служило провокационным подтверждением связи между Австрией и Германией. Бейст не был Меттернихом, вооруженным или лишенным политической философии; его козырем, как и у всех государственных деятелей в поддельных мелких германских государствах, служила ловкость – умная фраза и быстрый результат, без раздумий о последствиях. У Бейста не имелось четкого «представления» об Австрийской империи. Естественно, он рассматривал ее как немецкое государство, поскольку в течение многих лет имел с ней дело как с таковой; но он не испытывал эмоциональной привязанности к какой-либо конкретной политике – традиции унитарной империи, которая доминировала в бюрократии, псевдоисторические амбиции знати, династические «миссии» по защите подвластных народов были одинаково ему безразличны. Его единственная забота состояла в том, чтобы неким образом уладить внутренние дела Австрии, дабы она вновь внушила доверие за своими пределами, и он мог бы приступить к созданию антипрусской коалиции. Поэтому он четко видел главное обстоятельство, которое бюрократы и знать, Шмерлинг и Белькреди, одинаково избегали: единственное значение имела договоренность с Венгрией, и единственный способ добиться ее было предоставить венграм то, что они требовали. Понимание этой истины принесло ему успех там, где все его предшественники потерпели неудачу, и сделало его создателем дуализма. Однако именно эти успехи во внутренних делах обрекли его внешнюю политику на провал. Он дал мадьярам и, в меньшей степени, немцам право голоса в делах империи, но именно эти две нации никогда не поддержали бы военный реванш Пруссии. Мадьяры понимали, что своим успехом они обязаны поражению Австрии в 1866 г.; немцы, несмотря на свое недовольство Пруссией, не пошли бы против германского национального государства. Таким образом, как это ни парадоксально, политическая система, разработанная сторонником войны против Пруссии, обеспечила устойчивость свершенного Бисмарком.

Белькреди никогда не приходило в голову, что австрийскую проблему решит «чужеземец» за его спиной. Он медленно шел своим путем, возбуждая провинциальные амбиции невенгерских земель. Даже Белькреди, с его неприязнью к центральному рейхсрату, понимал, что самостоятельные сеймы недостаточно внушительны, дабы произвести впечатление на Венгрию. С другой стороны, он не стал бы возобновлять действие Февральского патента, которое было «приостановлено» в сентябре 1865 г. Поэтому он прибегнул к положению Октябрьского диплома, которое предусматривало время от времени встречи представителей невенгерских земель в «чрезвычайном рейхсрате». Таким образом, он мог избежать электоральных положений Февральского патента. Сеймам поручили бы избирать своих делегатов простым большинством вместо того, чтобы каждая курия голосовала отдельно. И результатом стало бы славяно-консервативное большинство в рейхсрате вместо немецкого либерального большинства, обеспеченного «избирательной геометрией». Таким образом, переговоры с Венгрией могли затянуться на неопределенный срок. Тем временем Хорватию можно было бы подтолкнуть на выдвижение требований против Венгрии и в результате ослабить Венгрию изнутри.

Пока Белькреди методично готовил свою версию «избирательной геометрии», Бейст не сидел сложа руки. Он посетил Будапешт и завязал тесные отношения с Андраши: оба мыслили категориями внешней политики, и оба с раздражением относились к догматизму Белькреди, колебаниям Франца-Иосифа и даже неподкупности Деака. Бейст, будучи удовлетворенным возможностью соглашения, убедил Франца-Иосифа отказаться от традиционного метода «заключения сделки» между королем и сеймом. Венгерские лидеры, бывшие, согласно законам 1848 г., ответственным правительством, прибыли в Вену для прямых переговоров. Это было решающим шагом, так как, соглашаясь на ответственное правительство, Франц-Иосиф присоединился к венгерской программе и должен был принять уступки от венгерского правительства, а не они от него. Переговоры в Вене носили странный, нелегальный характер: Андраши и его коллеги ранее выступали за Венгрию, а австрийское правительство, хотя на практике остававшееся имперским, выступало всего лишь за невенгерские земли, за малую Австрию, созданную дуализмом. Франц-Иосиф, ранее убежденный в том, что венгерский проект оставит ему контроль над армией и международными делами, поспешил все закончить; и как всегда, за его длительными колебаниями последовала поспешность, и он выбросил за борт старые обязательства и вместе с ними старых советников. В декабре 1866 г. в Вену прибыла хорватская депутация, предложившая сотрудничать с империей на равных правах с Венгрией. Им было резко сказано, что услуги Елачича не столь желательны, как в 1848 г., и что они должны уладить отношения с Венгрией, насколько это возможно. Белькреди все еще смог выдать Патент от 2 января 1867 г. на проведение заседания «чрезвычайного» рейхсрата, хотя из этого ничего не вышло. Ему и другим австрийским министрам оставалось только выслушать венгерское предложение и уныло уступить, понимая, что император уже принял решение. 7 февраля 1867 г. Белькреди и «графы» были отправлены в отставку, и Бейст остался один с несколькими чиновниками, дабы покончить со старой Австрией. Таким характерным образом, дуализм был создан как попало, а конституция Австро-Венгрии определена саксонским политиканом и мадьярским аристократом.

Намерением всех австрийских министров, как Шмерлинга, так и Белькреди, и первоначальным намерением Деака было урегулирование отношений между двумя «имперскими половинами». С Венгрией, разумеется, проводили консультации, и дуализм не вступил в силу, пока не был превращен в закон венгерского парламента в марте 1867 г. Другая, безымянная «половина» не имела голоса: Франц-Иосиф обошелся без него. Ждать согласия несуществующего рейхсрата казалось излишним, кроме того, рейхсрат мог оспорить пункты, которые Венгрия уже приняла. Однако венгры настаивали на том, чтобы невенгерские земли одобрили соглашение, хотя они не могли ни изменить, ни отклонить его. Поэтому Бейст возродил Февральский патент, разработанный для всей империи, и ненароком применил его к «половине»; «узкий рейхсрат» стал отныне «обычным рейхсратом» конституционной Австрии. Это изобретение столкнулось с последним реликтом Белькреди. Сеймы, избранные под его руководством в ноябре и декабре 1866 г., были федералистскими или консервативными, и пятеро самых важных[34] отказались признать Февральский патент или отправить членов в рейхсрат. Эти строптивые сеймы были сразу же распущены, а «электоральная геометрия» Шмерлинга возродилась с такой силой, что немецкое большинство было создано даже в Богемии. Чехи и словенцы продолжали безрезультатно бойкотировать рейхсрат. Он имел вид приемлемого парламента и завершил формальности с дуалистическим правлением, приняв соглашение в качестве «конституционного закона» в декабре 1867 г.

Дуалистическая монархия являлась исключительно «компромиссом» между императором и венграми. Венгры согласились с тем, что Франц-Иосиф передал внутренние дела Венгрии «мадьярской нации». Венгры также согласились с тем, что должен быть таможенный союз с остальной частью монархии, который необходимо обновлять каждые десять лет. Таким образом, существовали три отдельные организации: постоянная «общая монархия», которая по-прежнему представляла великую венгерскую державу внешнему миру; временный экономический Австро-Венгерский союз; и два отдельных государства, Австрия[35] и Венгрия. «Общая монархия» ограничивалась императором и его двором, министром иностранных дел и военным министром[36]. Не существовало общего премьер-министра и общего кабинета министров. Бейст, получивший титул имперского канцлера за заслуги в развале империи, попытался использовать полномочия, превосходящие полномочия двух государственных министерств, чему впоследствии подражал следующий министр иностранных дел Густав Кальноки. Венгры успешно противостояли этим попыткам. Неофициально и без конституционных полномочий Коронный совет императора действовал как общий кабинет: в него входили два премьер-министра, общие министры, несколько эрцгерцогов и глава администрации. Они могли только давать советы императору, а решение по «большой политике» оставалось в его руках, что послужило мотивом, побудившим Франца-Иосифа пойти на уступки: во внешних делах он по-прежнему оставался верховным.

Однако «общая монархия» имела конституционное выражение в делегациях. Каждая делегация состояла из шести человек. В Венгрии Палата магнатов прямым голосованием избрала двадцать человек, из которых один должен был быть хорватом; Палата представителей прямым голосованием избрала сорок человек, из которых четверо были избраны хорватскими депутатами. В Австрии двадцать человек были избраны в Палату господ; сорок были избраны в Палату представителей коллегиями выборщиков из различных провинций, где количество делегатов избиралось пропорционально размеру провинции – варьируя от десяти для Богемии до одного для Тироля или Форарльберга. Таким образом, венгерская делегация представила унитарное государство Венгрию, сделав слабый жест признания в сторону Хорватии; австрийская делегация стала последней версией Генеральных штатов консервативных мечтаний. Венгрия, в которой проживало две пятых населения и которая платила треть налогов монархии, имела право равного голоса в принятии решения. Делегации совещалась порознь; как только они соглашались с требованиями общего правительства, парламенты двух государств должны были без оспаривания предоставить необходимые деньги и военный контингент. В случае разногласий делегациям надлежало собраться вместе и тайно проголосовать, что являлось высочайшим проявлением общей монархии. На практике венгры сопротивлялись ущемлению своего суверенитета, которого никогда не существовало. Это также устраивало Франца-Иосифа; поскольку делегации были совещательными, решение оставалось за ним. Так что и тут венгры, отказавшись действовать вместе с другими народами империи, восстановили власть императора.

Отказ от суверенитета не распространялся на экономические дела, в которых делегации не имели права голоса. Вопросы экономики регулировались путем прямых переговоров между двумя парламентами. Многим общим институтам, таким как почтовые пересылки и чеканка монет, созданным во времена Баха, позволили остаться. И после долгих пререканий в 1878 г. был создан единый Национальный банк. Двумя основными спорными темами оставалась «квота» – доля общих расходов – и тарифная политика, из-за которых каждые десять лет возникал кризис. Первоначально Венгрия вносила только 30%, и благодаря тому, что ее доля в конечном счете увеличилась до 34,4%, цена оплачивалась в соответствии с тарифной политикой, которая становилась все более благоприятной для венгров. Австрия, по мере того как она превращалась в промышленный центр, нуждалась в дешевом продовольствии; Венгрия настаивала на высоких пошлинах на пшеницу в интересах крупных поместий, и, поскольку австрийская промышленность не осмеливалась потерять свободный венгерский рынок, угроза венгров выйти из торгового союза обычно увенчивалась успехом. Тем не менее австрийский парламент иногда упирался, и тогда «компромисс» приходилось проталкивать особыми средствами. Это послужило, например, одной из причин серьезного политического кризиса в Австрии в 1897 г. Фактически, десятилетняя экономическая сделка приводила в Австро-Венгрии к такому же регулярному взрыву, как и семилетняя субсидия на армию в имперской Германии: в обеих странах каждый повторяющийся кризис, казалось, ставил под сомнение самые основы государства.

Оставались два конституционных государства – Австрия и Венгрия. Конституция Венгрии основывалась на «мартовских законах», единственное изменение которых во внутренних делах заключалось в том, что палатин, или вице-король, исчез, а король осуществлял свои конституционные функции непосредственно. Это было принципиальное отличие, созданное железной дорогой, которая доставляла Вену за четыре часа в Будапешт. Новая Венгрия была унитарным государством, более крупным, чем когда-либо была старая Венгрия: она включала Трансильванию, а также «военные границы», т. е. земли Южной Венгрии, которые контролировались австрийской армией с момента их освобождения от турок в XVIII в. Эти отвоеванные районы почти не привлекли мадьяр: колонистами, переселившимися сюда при Марии Терезии, были словаки, немцы, румыны и сербы. Они, особенно сербы, яростно сражались против Венгрии в 1848 г.; теперь, покинутые императором, они стремились к примирению. Деак также был склонен к уступкам, результатом которых стал Закон о национальностях 1868 г., отражавший поразительный теоретический отход от шовинизма Кошута. Этот закон служил попыткой примирить мадьярское национальное государство с существованием других национальностей в Венгрии: он предоставил права меньшинствам, но не создал многонационального государства. Национальные меньшинства могли осуществлять местное самоуправление на своем родном языке. В немадьярских графствах им надлежало занимать главные административные посты, а в государственных школах представители любой национальности, проживающие вместе «в значительном количестве», должны были иметь возможность получать образование на своем родном языке «вплоть до того момента, когда начинается высшее образование». Закон, можно сказать, достойный восхищения, за исключением того, что он не применялся на практике ни в одном конкретном случае.

Венгрия Деака также не пыталась возобновить кошутское включение Хорватии. Вместо этого был достигнут «компромисс», согласованный между двумя сеймами. Хорватия, покинутая императором, фактически была вынуждена принять любые условия, предложенные Андраши и Деаком; тем не менее изъяны компромисса обуславливались скорее политическим отставанием хорватских лидеров, чем нападками мадьяр. Хорватия сохранила свое отдельное существование, свой язык и свой сейм; она оплачивала фиксированную долю общих расходов Венгерского королевства, а хорватский парламент избирал сорок представителей в венгерский парламент, которые имели право говорить на хорватском и принимали участие только тогда, когда решались дела «Великой Венгрии». Явный сбой в отношениях имелся только по одному пункту: хорваты претендовали на город и порт Риека, а венгры настаивали на том, чтобы он оставался вольным городом. Поскольку хорваты упрямились, венгры захватили Риеку с помощью шулерского карточного трюка: когда компромиссное решение представили Францу-Иосифу на утверждение, они наложили хорватский перевод своей мадьярской версии поверх заявления хорватов о том, что соглашение не может быть достигнуто. В этой сделке скрывался более глубокий изъян. Венгрия в 1867 г. обладала современной конституцией, Хорватия – только традиционной конституцией со всеми ее недостатками; и, кроме того, с отходом Франца-Иосифа от внутренних дел Венгрия больше не могла стравливать Вену с Будапештом. Финансовые вопросы решались в Будапеште, и сбитые с толку мелкие хорватские дворяне так и не смогли определить, были ли общие расходы, которые они должны были покрывать, на самом деле расходами «Великой Венгрии» или собственно Венгрии, к которым они не имели никакого отношения. Ответственного правительства не было. Губернатор Хорватии, который раньше назначался императором, теперь назначался и увольнялся венгерским правительством, а хорватский сейм выполнял лишь традиционную функцию бесплодной оппозиции и подачи жалоб. Запрещалось поддерживать связь с Веной, и даже губернатор мог общаться с императором только через министра по делам Хорватии в Будапеште. На самом деле, как и другие национальности в Венгрии, хорваты зависели от благоволения мадьяр.

В Венгрии вполне мог бы произойти возврат к «мартовским законам». В Австрии Февральский патент не годился бы даже для немцев. Бейст был готов встретиться с ними. Обладая долгим опытом конституционной игры в качестве премьер-министра Саксонии, он понимал, что либеральные уступки не предполагают какой-либо смены реальной власти до тех пор, пока они не приведут к парламентскому контролю над исполнительной властью, и эти либеральные уступки были всем, чего требовали немецкие либералы. Они считали либеральным долгом защищать личность от государства и не могли представить себе государство под народным контролем, тем более под их собственным. Как и в Германии, государство все еще было чем-то отдаленным, die Obrigkeit, «властью». Взять на себя ответственность за управление великим государством было ужасающей перспективой для кого бы то ни было, кроме наследственной династии или наследственного правящего класса, привыкшего к этой идее. В Англии прошло почти триста лет (примерно от начала правления Елизаветы I до конца правления Георга III), прежде чем английские землевладельцы и буржуазные слои сделали решительный шаг; во Франции буржуазия, после Великой революции, прибегала ко всякого рода отчаянным средствам уклонения от ответственности – империи, возрожденной монархии, мнимой монархии, мнимой империи – до тех пор, пока крах всего этого не оставил им возможности уйти от ответственности в Третьей республике, да и та погибла из-за отсутствия настоящего правящего класса. В Австрии, как и в Германии, династия не была свергнута и не собиралась отказываться от власти, а либералы довольствовались серией «конституционных законов», добавленных в качестве пояснений к Февральскому патенту.

[30] К 1866 г. в состав Цольферайна входило большинство немецких земель. Цольферайн не входил в состав Германской конфедерации (1815–1866).

[31] Шлезвиг – гольштейнский вопрос – совокупность сложных дипломатических и других вопросов, возникших в XIX в. в отношениях двух герцогств, Шлезвига и Гольштейна, между датской короной и Германским союзом.

[32] Наименование «Правительство трех графов» кабинет Белькреди получил в честь самого главы правительства, министра иностранных дел Менсдорфа, и министра финансов Лариша фон Мённиха. В правительство входил и четвертый граф – министр без портфеля (фактически – министр по делам Венгрии) Мориц Эстерхази. На протяжении работы правительства его главным приоритетом был поиск компромисса с элитой Венгрии, недовольной излишней, на ее взгляд, централизацией империи в соответствии с Февральским патентом.

[33] Несмотря на победу при Кустозе и морское поражение итальянцев при Лиссе, из-за Кенигграца австрийцы были вынуждены сдаться пруссакам и уступить Венету.

[34] Богемия и Моравия с чешско-консервативным большинством; Карниола со словенским большинством; Галиция с польским большинством; Тироль с большинством немецких консерваторов. Даже избирательная геометрия не помогла перебороть словенское большинство в Карниоле, где словенцы составляли 98% населения, и сейм был заново распущен. Избирательная геометрия также оказалась бесполезной в Галиции, где поляки были привлечены обещанием особого положения. (Примеч. авт.)

[35] Строго говоря, «Австрийская империя» по-прежнему означала единое целое; а Австро-Венгрия, если использовать британскую аналогию, – это не «Англия-Шотландия», а «Великобритания-Шотландия», и «общая монархия» служила венгерским способом избежать ненавистного слова «империя» или «рейх». Земли, не принадлежащие венграм, не имели названия: они были «другой половиной империи» или, строго говоря, «землями, представленными в рейхсрате». Они вольно назывались «Австрия», и впредь я буду использовать это удобное описание, хотя до 1915 г. оно не было законным. (Примеч. авт.)

[36] Третий общий министр, министр финансов, не имел серьезных функций. Он мог только представить расходы общей монархии министрам финансов Австрии и Венгрии, а те должны были разработать необходимые налоги. Будучи безработным, он стал выполнять случайные дела монархии; например, ему поручили управлять Боснией и Герцеговиной, когда они были оккупированы в 1878 г. (Примеч. авт.)